Эта же книга в других форматах




НазваЭта же книга в других форматах
Сторінка6/14
Дата конвертації22.11.2013
Розмір2.99 Mb.
ТипКнига
mir.zavantag.com > История > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
того понедельника Роберу так тошно, что ему не до еды. Он спокойно одевается, вытаскивает из-под матраса револьвер и сует его за пояс. Натягивает куртку, надевает шляпу и выходит из дома, ни с кем не простившись. Роберу тошно не от сознания своей неудачи. Взрывать паровозы, отвинчивать болты на рельсах, крушить динамитом столбы электропередач и подъемные краны, выводить из строя вражеские арсеналы - все это он делал с энтузиазмом, но убивать никому не нравится. Мы ведь мечтали о мире, в котором люди свободно решали бы свою судьбу. Нам хотелось стать врачами, рабочими, ремесленниками, учителями. Даже когда враг отнял у нас это право, мы еще не взялись за оружие, это произошло позже, когда они начали ссылать в лагеря детей, расстреливать наших товарищей. Но убийство было и остается для нас тяжкой задачей. Я уже говорил тебе: невозможно забыть лицо человека, в которого ты собираешься выстрелить, даже если перед тобой такая сволочь, как Лепинас. Это очень трудно.

Катрин подтвердила Роберу, что каждое воскресенье, ровно в десять часов утра, прокурор ходит на мессу, и Робер решается; борясь с одолевающим его отвращением, он вскакивает на свой велосипед. Главное - спасти Бориса.

Ровно в десять Робер появляется на той улице. Прокурор только что затворил железную садовую калитку и идет по тротуару между женой и дочерью. Робер снимает оружие с предохранителя, шагает ему навстречу; семья прокурора проходит мимо него. Он выхватывает револьвер, оборачивается и целит в прокурора. Нет, только не в спину; Робер кричит:

– Лепинас!

Все семейство удивленно смотрит в его сторону, видит наведенный револьвер, но уже прозвучали два выстрела, и прокурор падает на колени, держась за живот. Вытаращив глаза, Лепинас смотрит на Робера, встает и, шатаясь, цепляется за дерево. Да, негодяев и впрямь сам черт бережет!

Робер подходит ближе; прокурор умоляюще шепчет:

– Пощадите!

Но Робер видит не его, он видит тело Марселя в гробу, с отрубленной головой на груди, видит лица казненных товарищей. За этих ребят он отомстит беспощадно, безжалостно; Робер выпускает в прокурора всю обойму. Обе женщины вопят, какой-то прохожий кидается им на помощь, но Робер наводит на него револьвер, и тот пятится назад.

Робер бежит к оставленному велосипеду, слыша за спиной крики о помощи.

В полдень он сидит у себя в комнате. Новость уже облетела весь город. Полицейские оцепили квартал, расспрашивают вдову прокурора: сможет ли она узнать стрелявшего? Мадам Лепинас кивает и говорит, что, наверное, могла бы, но она этого не хочет, мертвых сейчас и без того хватает.
15
Эмилю удалось получить работу на железной дороге. Каждый из нас пытался найти хоть какое-нибудь место: все мы нуждались в заработке, ведь нужно было платить за квартиру, как-то питаться, а руководству Сопротивления было трудно каждый месяц выделять нам средства. Работа имела еще одно преимущество: она прикрывала нашу подпольную деятельность. Человек, каждое утро отправляющийся на работу, привлекал меньше внимания полиции и соседей. Те же, кто сидел без дела, могли выдавать себя разве что за студентов, но это было легко проверить и потому рискованно. А уж если работа могла способствовать нашей борьбе, это вообще было идеально! Должности, занимаемые Эмилем и Алонсо на сортировочной станции Тулузы, оказались для бригады просто бесценными! Вместе с несколькими железнодорожниками они организовали небольшую группу, которая занималась всеми видами саботажа. Один из трюков состоял в том, что они под самым носом у немецких солдат переклеивали этикетки с названием груза с одних вагонов на другие. Таким образом, после формирования составов запчасти к орудиям, которых нацисты так ждали в Кале, ехали в Бордо, трансформаторы, необходимые в Нанте, попадали в Мец, а моторы, изготовленные для Германии, доставлялись в Лион.

Немцы обвиняли в этой путанице железную дорогу, с ее французской расхлябанностью. Благодаря Эмилю, Франсуа и некоторым их товарищам-путейцам, грузы для оккупантов уходили во всех направлениях, кроме нужного, и где-то терялись. И пока боеприпасы, предназначенные врагу, отыскивались и прибывали в место назначения, проходило два-три месяца, а нам этот выигрыш во времени всегда был на руку.

Часто с наступлением темноты мы присоединялись к ребятам, чтобы обследовать стоявшие на путях составы. Улучив момент, когда раздавался какой-то шум - скрип переводимой стрелки, пыхтение проходящего паровоза, - мы подкрадывались к своей цели, оставаясь неуловимыми для немецких патрулей.

На прошлой неделе мы проползли под поездом и добрались до предмета нашего особого интереса - вагона с надписью "Tankwagen", читай: вагон-цистерна. И хотя осуществить эту акцию, не обнаружив себя, невероятно сложно, в случае успеха ее результаты выявляются не сразу.

Пока один из нас стоял на страже, остальные взобрались на цистерну, отвинтили крышку и высыпали в топливо из мешков песок с землей. Через несколько дней, прибыв по назначению, драгоценная жидкость, подпорченная нашими усилиями, будет закачана в баки немецких бомбардировщиков или истребителей. Мы достаточно хорошо разбирались в технике, чтобы знать, что после взлета перед пилотом встанет выбор: либо разбираться, почему вдруг заглохли моторы, либо прыгать с парашютом, пока его самолет не врезался в землю; на худой конец, он вообще не сможет подняться в воздух, но и это не так уж плохо.

Немного песка и столько же дерзости, - вот с чем наши ребята смогли наладить самую что ни на есть простую и эффективную систему уничтожения вражеской авиации на расстоянии. Когда я думал об этом, возвращаясь на рассвете с операции вместе с товарищами, то говорил себе, что наши действия на крохотный шаг приближают меня к исполнению моей заветной мечты - стать летчиком Британского воздушного флота.

Нам случалось также пробираться по путям станции Тулуза-Рейналь, где мы заглядывали под чехлы поездных платформ, а дальше действовали по обстановке. Если мы обнаруживали крылья "мессершмитов", фюзеляжи "юнкерсов" или стабилизаторы для "штук" 13, изготовленные на заводе "Латекоэр" в Тулузе, мы перерезали тросы управления. Если находили авиационные моторы, вырывали электропроводку или топливные кабели. Не могу даже сосчитать, сколько летательных аппаратов мы вывели из строя таким образом. Что касается меня, то всякий раз, как случалось приводить в негодность вражеский самолет, я предпочитал делать это на пару с кем-то из ребят, не полагаясь на собственную рассеянную голову. Стоило мне начать дырявить отверткой какой-нибудь закрылок, я тотчас воображал, будто сижу в кабине своего "Спитфайра" и жму на гашетку пулемета, под свист воздуха, рассекаемого фюзеляжем. К счастью, дружеская рука Эмиля или Алонсо всегда вовремя похлопывала меня по плечу, и я видел по лицам друзей, как им грустно возвращать меня к реальности, напомнив: "Ну всё, Жанно, теперь пора по домам".

Эти акции мы проводили всю первую половину октября. Но в одну из ночей нас ждала гораздо более важная операция, чем обычно. Эмиль узнал, что завтра в Германию отправят сразу двенадцать паровозов.

Это задание требовало большой группы, и для ее выполнения отрядили шесть человек. Мы редко действовали в таком расширенном составе: в случае ареста бригада потеряла бы около трети своих членов. Однако сейчас ставка была слишком высока и оправдывала любой риск. Если речь идет о двенадцати машинах, значит, нужно столько же бомб. Но являться к нашему другу Шарлю такой компанией было, естественно, невозможно. На сей раз он должен был "развезти товар по домам".

На рассвете наш друг уложил свои драгоценные посылки в тележку, прицепленную к его велосипеду, замаскировал их пучками салата, только что собранного на грядках, а сверху накрыл брезентом. Вслед за чем покинул луберский вокзальчик и, распевая, покатил через тулузские предместья. Велосипед Шарля, собранный из деталей, снятых с наших краденых велосипедов, был абсолютно уникален. Руль почти метрового размаха, высоченное седло, двухцветная оранжево-синяя рама, разнокалиберные педали плюс две хозяйственные сумки, висящие по обе стороны заднего колеса, - в общем, машина хоть стой хоть падай, такой еще никто не видывал.

Да и такого, как Шарль, тоже не каждый день встретишь. Он ездил в город совершенно спокойно: полицейские, как правило, не обращали на него внимания, принимая за местного клошара. Конечно, он мозолил глаза порядочным людям, но никакой опасности не представлял. В общем, странный тип, но полиции было на него наплевать - увы, только не сегодня.

Шарль уже пересекает площадь Капитолия, таща за собой прицеп с более чем оригинальным грузом, как вдруг двое жандармов останавливают его для рутинной проверки. Шарль предъявляет свое удостоверение личности, в котором указано, что он родился в Лансе. Бригадир - как будто он не может прочесть это название, хотя оно там написано черным по белому, - спрашивает у Шарля:

– Ваше место рождения?

– Шарль, который не любит пререканий, отвечает, не раздумывая:

– Лунц!

– Лунц? - изумленно переспрашивает бригадир.

– Лунц! - упрямо повторяет Шарль, скрестив руки.

– Вы утверждаете, что родились в Лунце, а вот в этом документе написано, что ваша мать произвела вас на свет в Лансе. Значит, либо вы лжете, либо документ фальшивый.

– Да ньет, - уверяет его Шарль со своим неподражаемым акцентом, - я же фам и гово-рью - Лунц. Лунц в Па-де-Кале!

Полицейский пялит на него глаза, спрашивая себя, уж не смеется ли над ним этот тип.

– Может, вы еще и настоящим французом себя считаете? - едко спрашивает он.

– Си, си, настающим! - подтверждает Шарль (что означает "да-да, настоящим").

На этот раз полицейский решает, что его действительно за дурака держат.

– Где вы живете? - спрашивает он грозно. Шарль, вызубривший свой урок наизусть, тотчас отвечает:

– В Бристе.

– В Бристе? Это где ж такое - Брист? Я что-то не слыхал про такой город - Брист, - говорит полицейский, обращаясь к своему напарнику.

– Брист в Финистире! - поясняет Шарль, уже с некоторым раздражением.

– Шеф, мне кажется, он имеет в виду Брест в Финистере, - бесстрастно отвечает второй полицейский.

И Шарль, радуясь, что его наконец поняли, усердно кивает. Уязвленный бригадир мерит его взглядом. Нужно заметить, что Шарль, с его многоцветным велосипедом, курткой клошара и грузом салата, не очень-то тянет на брестского огородника. Жандарму надоело объясняться с этим типом, и он приказывает следовать за ним для более тщательной проверки документов.

На этот раз Шарль мерит его пристальным взглядом. Видимо, лексические уроки маленькой Камиллы не прошли для него даром - наш друг Шарль наклоняется к жандарму и шепчет ему на ухо:

– У меня в прицепе бомбы; если ты отведешь меня в комиссариат, меня расстреляют. А назавтра расстреляют тебя, потому что парни из Сопротивления будут знать, кто меня арестовал.

Отсюда вывод: когда Шарлю очень уж хотелось, он прекрасно мог говорить на чистом французском!

Полицейский держал руку на револьвере. Поколебавшись, он снял руку с оружия, бегло переглянулся с напарником и сказал Шарлю:

– Ладно, мотай отсюда. Тоже мне, из Бреста!

В полдень Шарль доставил нам бомбы и рассказал о своем приключении; самое худшее, что оно его только позабавило.

А вот Ян не нашел в этом ничего смешного. Он отругал Шарля, сказав, что тот играет с огнем, но Шарль продолжал зубоскалить и возразил ему, что зато скоро двенадцать паровозов уже не смогут везти двенадцать поездов с депортированными французами. Он пожелал нам удачи на сегодняшний вечер и сел на свой велосипед. Я и теперь иногда, поздно ночью, перед тем как заснуть, вижу эту картину: Шарль катит на вокзальчик Лубера, восседая на своем пестром велосипеде, как на троне, то и дело разражаясь взрывами хохота, такого же переливчатого, как его машина.

Десять вечера, уже достаточно темно, чтобы можно было начинать операцию. Эмиль подает сигнал, и мы перелезаем через стенку, ограждающую пути. Приземляться нужно очень мягко: у каждого из нас в сумке по две бомбы. Холод и сырость пробирают до костей. Франсуа возглавляет наш отряд; Алонсо, Эмиль, мой брат Клод и мы с Жаком вереницей крадемся за ним вдоль стоящего поезда. Наша бригада как будто вся в сборе.

Но вот впереди, прямо у нас на дороге, мы видим часового. Время поджимает, нам нужно скорей добраться до паровозов, стоящих чуть дальше. Сегодня днем мы прорепетировали все наши действия. Благодаря Эмилю мы знаем, что все двенадцать паровозов стоят на запасных путях. На каждого из нас приходится по два. Сперва нужно взобраться на паровоз, пробежать по мостику вдоль его корпуса и подняться по лесенке, ведущей к трубе. Там запалить сигарету, поджечь от нее фитиль и медленно спустить бомбу в трубу на длинной проволоке с крючком на конце. Надеть крючок на край трубы так, чтобы бомба повисла в нескольких сантиметрах от днища топки. Затем спуститься, перебежать через рельсы и сделать все то же самое на соседнем паровозе. Покончив с делом, перемахнуть через стенку, расположенную в сотне метров оттуда, и бежать, бежать со всех ног, пока там, сзади, не грохнуло. По мере возможности стараться действовать синхронно с товарищами, чтобы никто не задержался, когда паровозы начнут взлетать на воздух. В тот миг, когда тридцать тонн металла шарахнут во все стороны, лучше быть от них подальше.

Алонсо смотрит на Эмиля: нужно избавиться от этого типа, он мешает нам пройти. Эмиль вытаскивает пистолет. Но тут солдат вынимает сигарету, чиркает спичкой, и огонек освещает его лицо. Несмотря на ладно скроенный мундир, враг выглядит скорее глупеньким мальчиком, напялившим военную форму, чем злобным нацистом.

Эмиль убирает пистолет и делает нам знак, что достаточно будет оглушить его. Все облегченно вздыхают, но я радуюсь меньше остальных, ибо эту задачу поручают мне. Это ужасно - оглушить человека, ударить его по голове, рискуя отправить на тот свет.

Бесчувственного солдата оттаскивают в ближайший вагон, и Алонсо задвигает дверь, стараясь действовать бесшумно. Мы движемся дальше. Вот и пришли. Эмиль поднимает руку, чтобы подать сигнал к началу; мы ждем, затаив дыхание. Я поднимаю голову и гляжу в небо, думая о том, что сражаться в воздухе, наверное, почетнее, чем ползать по гравию и угольной крошке, но тут мое внимание привлекает одна деталь. Если мои близорукие глаза меня не обманывают, то, кажется, из труб всех намеченных паровозов струится легкий дымок. А если трубы дымят, это означает, что зажжены топки. Благодаря опыту, приобретенному на знаменитом омлетном приеме у Шарля (omelette-party, как назвали бы его летчики Британского воздушного флота в своей офицерской столовой), я теперь знаю, что любой предмет, содержащий порох, весьма чувствителен к любому источнику тепла. Если не уповать на чудо или на какое-нибудь особенное свойство взрывчатки, которое, может, прошло для меня незамеченным, когда я изучал химию, чтобы сдать экзамены на бакалавра, то, наверное, Шарль сейчас подумал бы то же, что и я: "Ми получить один серьоуз проблем".

Все на свете имеет свое объяснение - твердил нам в лицее преподаватель математики, и мне становится ясно, что машинисты, которых мы на минуточку забыли предупредить о нашей акции, не потушили топки, а, наоборот, подкинули туда угля, чтобы сохранить постоянное давление в котлах и утром отойти в назначенное время.

Мне не хочется гасить патриотический порыв своих товарищей перед самой акцией, но я все-таки считаю своим долгом сообщить Эмилю и Алонсо об этом открытии. Конечно, шепотом, чтобы не всполошить понапрасну других часовых, - очень уж мне не хочется снова бить по башке солдата, как несколько минут назад. Но, шепчу я или нет, Алонсо эта новость приводит в уныние, и он смотрит на дымящие трубы, так же как и я, то есть прекрасно понимая дилемму, с которой мы столкнулись. Согласно разработанному плану, мы должны были спустить взрывчатку в трубы паровозов, оставив ее там в подвешенном состоянии, но, если в топке бушует огонь, очень трудно, почти невозможно рассчитать, в какой момент взорвутся бомбы при такой температуре, да и фитили при этом совершенно не нужны.

После общего совещания становится ясно, что скромный опыт работы Эмиля в качестве железнодорожника не позволяет нам сделать точный расчет, но никто и не думает его в чем-либо упрекать.

Алонсо считает, что бомбы взорвутся вместе с нами, едва мы спустим их до середины трубы; Эмиль доверяет нашим снарядам больше, он полагает, что чугунная оболочка на какое-то время сможет защитить их от окружающего жара. Но на вопрос Алонсо: "Как долго?" - Эмиль отвечает, что понятия не имеет. Отсюда мой младший брат делает вывод: как бы там ни было, а надо попытаться!

Я уже говорил тебе, что мы не собирались сдаваться без боя. Завтра утром паровозы, дымят они сейчас или нет, не должны покинуть станцию. Решение принято единогласно, воздержавшихся нет: акцию мы проведем. Эмиль снова поднимает руку, чтобы подать сигнал, но на сей раз я останавливаю его, осмелившись задать вопрос, который интересует абсолютно всех:

– Так мы все же поджигаем фитили или нет?

На что следует раздраженный ответ Эмиля:

– Да, конечно!

Дальше все происходит очень быстро. Каждый из нас бежит к своей цели, взбирается на свой первый паровоз; одни молятся за благополучный исход, другие, неверующие, просто надеются, что худшее их минует. Фитиль потрескивает, у меня есть четыре минуты - если забыть о температуре, про которую я уже подробно говорил, - чтобы заложить первую бомбу, подбежать ко второму паровозу, повторить операцию и добежать до спасительного ограждения. Бомба спускается в трубу, раскачиваясь на тонкой проволоке. Я догадываюсь, как важно действовать очень аккуратно: труба раскалена, лучше избегать контакта со стенками.

Если лихорадочная дрожь не совсем отшибла у меня память, мне кажется, что прошло три минуты между тем моментом, когда Шарль вывалил жир на сковороду, и тем, когда все мы повалились на пол. Значит, при удачном раскладе я, быть может, и не окончу свою жизнь, разлетевшись на куски над первой же паровозной трубой или прежде, чем заложу вторую бомбу.

Ну вот, я уже бегу по шпалам и взбираюсь на второй паровоз. Алонсо, в нескольких метрах от меня, показывает знаком, что все идет нормально. Я немного успокаиваюсь, видя, что он трусит не больше моего. Есть люди, которые, даже чиркая спичкой перед газовой плитой, отстраняются, боясь вспыхнувшего пламени; хотел бы я посмотреть, как они спускали бы трехкилограммовую бомбу в раскаленную трубу паровоза. Но единственное, что меня сейчас и вправду успокоило бы, так это вид моего младшего брата, сделавшего свою работу и бегущего прочь.

А вот Алонсо не повезло: он неловко спрыгнул с паровоза и повредил ногу. Пока мы втроем помогаем ему подняться, мне чудится зловещее тиканье часов смерти, отбивающих последние секунды.

Наконец мы тащим его к спасительному барьеру, и мощное дыхание первого взрыва, с жутким грохотом сотрясшего землю, настигает нас и даже немного помогает, отшвырнув к стенке всех троих.

Брат помогает мне встать; я слегка оглушен, но вздыхаю с облегчением, видя рядом его побледневшую физиономию; потом мы бежим к велосипедам.

– Видал, мы их все-таки сделали! - кричит он радостно.

– Надо же, ты даже улыбаешься.

– В такой вечер и улыбнуться не грех, - отвечает он, крутя педали.

Вдалеке один за другим грохочут взрывы, с неба дождем сыплются железные осколки. Жар от огня чувствуется даже там, где мы сейчас. Мы тормозим на темной улице, сходим с велосипедов и глядим назад.

Мой брат радовался не зря. Это, конечно, не ночь 14 июля, и даже до Иоанна Крестителя еще далеко 14. Сегодня только 10 октября 1943 года, но завтра - завтра немцы недосчитаются двенадцати паровозов, а это самый прекрасный фейерверк, который нам довелось увидеть.
16
Уже рассвело, мне нужно было встретиться с братом, а я опаздывал. Вчера вечером, расставаясь после взрыва паровозов, мы условились назавтра встретиться и выпить вместе кофе. Нам не хватало друг друга, а возможностей для встреч становилось все меньше и меньше. Торопливо одевшись, я уже было собрался бежать в кафе, расположенное в нескольких шагах от площади Эскироль.

– Скажите, пожалуйста, вы на кого именно учитесь?

Голос моей квартирной хозяйки прозвучал в коридоре в тот самый миг, как я выходил на улицу. По тону мадам Дюблан я понял, что этот вопрос вызван вовсе не ее неожиданным интересом к моему университетскому курсу. Если эта дама усомнилась в подлинности моих документов, придется срочно съезжать, а возможно, и покинуть город прямо сегодня.

– А почему вы спрашиваете, мадам Дюблан?

– Потому что если вы учитесь на медицинском факультете или, еще того лучше, на ветеринарном, меня бы это очень устроило: мой кот заболел, он совсем не встает.

– Увы, мадам Дюблан, я бы рад вам помочь, но я учусь на бухгалтера.

Я уж решил, что отделался, однако мадам Дюблан тотчас ответила:

– Как жаль! - при этом вид у нее был задумчивый, и ее поведение меня встревожило.

– Что-нибудь еще, мадам Дюблан?

– Вам не трудно было бы все-таки взглянуть на моего бедного котика?

Не дожидаясь ответа, мамаша Дюблан хватает меня за руку и тащит к себе; там она, словно желая меня успокоить, шепчет, что лучше разговаривать здесь, а не в коридоре, - в ее доме и у стен есть уши. Правда, эти слова вряд ли могут успокоить, как раз наоборот.

Комната мадам Дюблан похожа на мою, правда, с той существенной разницей, что в ней есть мебель, а рядом - ванная. В кресле дремлет большой серый кот, он выглядит не более сытым, чем я, - впрочем, сейчас мне не до комментариев.

– Слушайте, мой милый, - говорит хозяйка, запирая дверь. - Мне наплевать, что вы там учите, бухгалтерию или алгебру, я таких студентов, слава богу, навидалась у себя в доме, и некоторые из них исчезли, даже не забрав свои пожитки. Вы-то мне как раз очень нравитесь, но я не хочу неприятностей с полицией, а тем более с милиционерами.

У меня екнуло сердце, в желудке закололо, как будто кто-то затеял там игру в микадо.

– Почему вы мне это говорите, мадам Дюблан? - пролепетал я.

– Да потому, что я не вижу, чтоб вы очень уж прилежно учились; сдается мне, вы прогуливаете все лекции подряд. И потом, ваш младший брат то и дело захаживает к вам вместе с другими вашими приятелями, а они сильно смахивают на террористов; вот я вам и говорю, что мне неприятности не нужны.

Мне не терпелось разузнать у мамаши Дюблан, как она понимает терроризм. Осторожность требовала, чтобы я смолчал и не усугублял ее подозрения на мой счет, но я все же не смог побороть искушение.

– Я думаю, что настоящие террористы - это нацисты и наши милиционеры. Мои товарищи и я, мадам Дюблан, между нами говоря, всего лишь студенты, мечтающие о мирной жизни.

– Да я и сама жду не дождусь мира, но для начала мне нужен мир в собственном доме! Так вот, первым делом, мой мальчик, если тебе это не слишком трудно, не вздумай больше вести такие разговоры под моей крышей. Мне милиционеры ничего плохого не сделали. И когда я встречаю их на улицах, то вижу, что они хорошо одеты, очень вежливы и прекрасно образованны, чего не скажешь о многих других здесь, в городе, совсем не скажешь - надеюсь, тебе понятно, кого я имею в виду. И у себя в доме я не желаю никаких историй.

– Хорошо, мадам Дюблан, - ответил я, вконец подавленный.

– Только не приписывайте мне того, чего я не говорила. Я согласна, что в наше время такие науки, каким обучаетесь вы и ваши товарищи, требуют определенной веры в будущее и даже определенной храбрости, но я бы предпочла, чтобы эти занятия проходили подальше от моего дома… Вам всё понятно?

– Вы хотите, чтобы я съехал, мадам Дюблан?

– Пока вы платите за квартиру, у меня нет причин вам отказывать, но уж будьте любезны не приводить сюда своих друзей готовить… домашние задания. Постарайтесь выглядеть безобидным молодым человеком. Так оно будет лучше и для меня, и для вас тоже. Ну вот, это всё!

Мамаша Дюблан подмигнула мне и попросила, опять же из соображений безопасности, выйти на улицу через дверь ее квартиры. Я попрощался и рванул в кафе, к братишке, который наверняка уже злился, думая, что я его надул.

Войдя в кафе, я увидел его за чашкой кофе в обществе Софи. То есть кофе-то он пил не настоящий, зато Софи была всамделишная. Она не заметила, как я покраснел, подходя к ним, или мне показалось, что не заметила, но на всякий случай я объяснил, что опаздывал и пришлось мчаться со всех ног. Братишке было явно на это наплевать. Софи поднялась, чтобы оставить нас вдвоем, но Клод предложил ей посидеть с нами. Его инициатива лишила нас встречи наедине, но, признаюсь, я и не думал на него за это сердиться.

А Софи обрадовалась приглашению. Ее жизнь связной была не такой уж веселой. Ей, как и мне, приходилось выдавать себя за студентку перед своей квартирной хозяйкой. С утра пораньше она уходила из комнаты, которую снимала в доме на Мощеном откосе, и возвращалась только поздно вечером, стараясь ничем не обнаружить свой истинный род занятий. В те дни, когда ей не приходилось вести слежку или перевозить оружие, она бродила по улицам до самого вечера, чтобы можно было наконец вернуться домой. Зимой это было особенно тягостно. Единственные минуты передышки случались только в баре, куда она заходила погреться. Но и там она не могла сидеть слишком долго, это было опасно. Молоденькая женщина, красивая и одинокая, легко привлекала внимание.

По средам она позволяла себе сходить в кино, а по воскресеньям пересказывала нам увиденный фильм. Вернее, первые тридцать минут фильма, так как потом, еще перед антрактом, она обычно засыпала, убаюканная теплом зала.

Я до сих пор не знаю, был ли предел ее мужеству; знаю только, что она была очень красива, что за ее улыбку можно было душу продать и что она не терялась ни при каких обстоятельствах. Если после всего сказанного мне не простят, что я краснел в ее присутствии, значит, мир действительно очень несправедлив.

– На прошлой неделе со мной такое случилось!… - сказала она, приглаживая свои длинные волосы.

Разумеется, мы с братом и не подумали прервать ее.

– Что с вами, мальчики? Вы онемели?

– Нет-нет, давай рассказывай, - ответил брат с блаженной улыбкой.

Софи удивленно взглянула на него, потом на меня и продолжила:

– Я ехала в Кармо, везла Эмилю три автомата. Шарль уложил их в чемодан, и он получился довольно-таки тяжелым. Ну вот, сажусь я в поезд на тулузском вокзале, открываю дверь своего купе и… наталкиваюсь на восьмерых жандармов! Я быстренько пячусь назад, стараясь не привлечь их внимания, но не тут-то было - один из них встает и предлагает мне местечко рядом с ними: они, мол, готовы подвинуться. А другой уже тянет руку к моему чемодану: давайте я вам помогу. Что бы вы сделали на моем месте?

– Ну… я бы взмолился Господу, чтобы они расстреляли меня прямо там! - отвечает мой братишка.

И добавляет:

– А чего ждать? Уж попался, так терпи, куда деваться!

– Верно говоришь, попался, так терпи, вот я и стерпела. Они взяли чемодан и положили его под скамью, мне под ноги. Поезд тронулся, и мы очень мило проболтали до самого Кармо. Но погодите, это еще не всё!

Мне кажется, если бы Софи в эту минуту сказала мне: "Жанно, я готова тебя поцеловать, если ты сменишь этот ужасный цвет волос на другой", я бы не только не обиделся, но тут же помчался бы красить волосы. Увы, об этом речь не зашла, я так и остался рыжим, а Софи продолжила свой захватывающий рассказ:

– Итак, поезд прибывает на вокзал Кармо, и тут бац! - проверка багажа! Смотрю в окно и вижу, как немцы потрошат чемоданы на перроне; ну все, думаю, на этот раз я действительно влипла!

– Да, но ты здесь, с нами! - осмеливается прервать ее Клод, макая палец, за неимением кусочка сахара, в остатки кофе на дне чашки.

– Жандармы хохочут при виде моей испуганной физиономии, похлопывая меня по плечу, и обещают проводить до самого выхода с вокзала. А их бригадир, видя мое удивление, добавляет, что пусть уж лучше такая девушка, как я, полакомится окороками и колбасами, набитыми в мой чемодан, чем эта солдатня из вермахта. Ну, что скажете, потрясающая история? - заключает Софи, разразившись хохотом.

Нас от этой истории прямо-таки в жар бросило, но наша подружка смотрит так весело, что мы счастливы - счастливы просто оттого, что сидим рядом с ней. Как будто все случившееся и впрямь только детская игра, в которой ее могли прекраснейшим образом расстрелять, притом на самом деле, всерьез.

В тот год Софи исполнилось семнадцать лет. Вначале ее отец, шахтер из Кармо, не очень-то приветствовал ее вступление в бригаду. Когда Ян принял ее в наши ряды, он даже пришел к нему и устроил небольшой скандал. Но отец Софи и сам вступил в Сопротивление в первые же дни, так что ему трудновато было отговорить дочь следовать его примеру. И с Яном он ругался больше для проформы.

– Погодите, самое интересное еще впереди, - говорит Софи, смеясь еще звонче.

И мы с Клодом слушаем продолжение рассказа, как зачарованные.

– На вокзале Эмиль ждет меня в конце платформы и вдруг видит, как я иду в окружении восьми жандармов, а один из них тащит мой чемоданище с автоматами. Представляете себе лицо Эмиля в этот момент?

– Ну, и как он среагировал?

– Я начала еще издали махать ему и кричать: "Привет, дорогой!", а потом буквально кинулась ему на шею, чтобы он не пустился наутек. Жандармы вручили ему мой багаж и отбыли, пожелав нам приятного дня. Я думаю, Эмиль до сих пор дрожит, вспоминая эту сцену.

– Я, наверное, перестану есть ветчину, если она приносит этакое счастье, - произносит мой братец, давясь от смеха.

– При чем тут ветчина, мне принесли удачу автоматы, дурачок! - возражает Софи. - А жандармы просто были в хорошем настроении, вот и все.

Но Клод имел в виду вовсе не ту удачу, которая привалила Софи при встрече с жандармами, а удачу Эмиля…

Наша подружка взглянула на часы и со словами: "Надо бежать!" - вскочила; чмокнула нас обоих и исчезла. А мы с братом так и просидели рядышком молча еще целый час, говорить ни о чем не хотелось. После полудня мы расстались, но каждый отлично знал, о чем думает другой.

Я предложил брату встретиться завтра вечером, уже наедине, чтобы поболтать.

– Завтра вечером? Нет, не смогу, - ответил Клод.

Я не стал расспрашивать, в чем дело; по его молчанию и так было ясно, что ему предстоит очередная акция, а он по моему лицу понял, что его молчание меня встревожило.

– Я заеду к тебе… после, - сказал он. - Но не раньше десяти.

Это было очень великодушно с его стороны, - ведь после акции ему придется ехать на велосипеде до моего дома, а это не ближний край. Но Клод знал, что иначе я не сомкну глаз всю ночь.

– Ладно, до завтра, братишка!

– До завтра.

Мне все же не давал покая короткий разговор с мадам Дюблан. Если рассказать о нем Яну, он прикажет мне покинуть город. А об этом и речи быть не могло - расстаться с братом, расстаться с Софи? С другой стороны, если никому не говорить о разговоре, а меня вдруг арестуют, это будет непростительной ошибкой. В общем, я сел на велосипед и поехал на вокзальчик Лубера. Шарль - вот кто даст мне хороший совет.

Он встретил меня, как всегда, приветливо и предложил помочь ему в саду. Перед тем как вступить в Сопротивление, я несколько месяцев проработал на огородах в Замке и приобрел некоторый опыт в окучивании и прополке. Шарль вполне оценил мою помощь. Вскоре мы разговорились. Я повторил ему все сказанное мамашей Дюблан, и он меня сразу же успокоил.

По его мнению, если моя хозяйка не хочет неприятностей, она не пойдет на меня доносить из одного страха, что ее затаскают по допросам; кроме того, ее вскользь брошенная фраза о том, что она отдает должное "студентам", доказывала, что она человек вполне порядочный. Шарль даже сказал, что не стоит огульно осуждать людей. Многие не вступают в борьбу просто потому, что боятся, но это не делает их предателями. Вот и мамаша Дюблан из той же категории. Оккупация не изменила ее жизнь до такой степени, чтобы она стала рисковать ею, вот и все.

– Нужно очень глубоко задуматься, чтобы почувствовать себя действительно живым человеком, - объяснил он, выдергивая из грядки редиску.

Шарль прав: большинство людей довольствуются работой, крышей над головой, недолгим воскресным отдыхом и полагают, что это и есть счастье; они счастливы оттого, что спокойны, а не оттого, что живут! Пускай соседи страдают - пока беда не коснулась их самих, они предпочитают на все закрывать глаза, делать вид, будто зло в мире не существует. И это не всегда можно назвать трусостью. Для некоторых людей сама жизнь уже требует немалого мужества.

– Постарайся хотя бы какое-то время не водить к себе друзей. Это так, на всякий случай, - добавил Шарль.

Мы продолжали молча окучивать грядки - он редиску, я салат.

– По-моему, ты волнуешься не только из-за своей хозяйки, или я ошибаюсь? - спросил Шарль, протягивая мне тяпку.

Я молчал, собираясь с мыслями, и он заговорил сам:

– Однажды сюда пришла женщина. Робер попросил приютить ее. Она была старше меня лет на десять, болела, и ей нужен был отдых. Я сказал, что врачевать ее не смогу, но согласился принять. Ты знаешь, здесь наверху только одна комната, и куда прикажете мне деваться? В общем, нам пришлось спать в одной постели, она с одной стороны, я с другой, а посередине мы клали подушку. Так она провела у меня две недели, и мы здорово развлекали друг друга - рассказывали всякие смешные истории, - в общем, я к ней привык. А потом она выздоровела и в один прекрасный день уехала. Я ни о чем ее не просил, и пришлось мне снова привыкать жить в одиночестве и в тишине. По ночам, когда завывал ветер, мы слушали его вдвоем. А когда ты один, это уже совсем другая музыка.

– Ты ее больше не видел?

– Спустя две недели она постучала ко мне в дверь и сказала, что хочет остаться со мной.

– И что же ты?

– А я ответил, что лучше ей вернуться к своему мужу.

– Зачем ты рассказал мне эту историю, Шарль?

– В кого из наших девушек ты влюблен? Я не ответил.

– Жанно, я знаю, как тяжело одиночество, но это цена, которую должен платить любой подпольщик.

Поскольку я упорно молчал, Шарль перестал вскапывать землю.

Мы вернулись в дом, и Шарль подарил мне пучок редиса в благодарность за помощь.

– Знаешь, Жанно, та женщина, о которой я тебе рассказал, дала мне потрясающий шанс: она позволила любить ее. Это продолжалось всего несколько дней, но для меня, с моей-то рожей, это был царский подарок. Теперь мне достаточно только подумать о ней, и я почти счастлив. Ладно, тебе пора возвращаться, сейчас темнеет рано.

И Шарль проводил меня до порога.

Садясь на велосипед, я обернулся и спросил его: как он думает, есть у меня шанс понравиться Софи, если я увижусь с ней когда-нибудь после войны и мы уже не будем скрываться? Шарль огорченно взглянул на меня, поколебался и с грустной улыбкой ответил:

– Ну… кто знает? Разве только Софи и Робер расстанутся к концу войны. Счастливого пути, старина, смотри не попадись патрулю на выезде из деревни.

Вечером, уже засыпая, я перебирал в памяти разговор с Шарлем. И соглашался с его доводами: пускай Софи будет мне просто верной подругой, так оно лучше. В любом случае мне было бы противно перекрашивать волосы.

Мы решили продолжать акции, начатые Борисом против милиции. Отныне эти уличные ищейки в черных мундирах, те, что шпионили за нами, чтобы арестовать при первой возможности, те, что пытали, те, что наживались на людском несчастье, были обречены на беспощадное уничтожение. И сегодня вечером мы собирались идти на улицу Александра, чтобы взорвать их логово.

А пока Клод лежит на кровати у себя в комнате, подложив руки под голову и глядя в потолок; он думает о том, что его ждет. Потом говорит в пространство:

– Сегодня вечером я не вернусь.

Входит Жак, садится в ногах кровати, но Клод молчит; он проводит кончиком пальца по фитилю, торчащему из бомбы - всего миллиметров пятнадцать, - и шепчет:

– Тем хуже; я все равно пойду.

Жак отвечает на эти слова грустной улыбкой; он ничего не приказывал, Клод сам вызвался провести эту акцию.

– Ты уверен? - спрашивает он.

Клод ни в чем не уверен, но он помнит, что этот вопрос задал мне отец в кафе на улице Сен-Поль… И зачем только я рассказал ему! Вот он и отвечает: "Да".

– Сегодня вечером я не вернусь, - шепчет мой братишка, которому едва исполнилось семнадцать лет.

Полтора сантиметра фитиля - это все равно что ничего: полторы минуты жизни с того мгновения, как он услышит его потрескивание, девяносто секунд на акцию и на отход.

– Сегодня вечером я не вернусь, - твердит брат, - но сегодня и милиционеры тоже не вернутся домой. А значит, куча людей, которых мы даже не знаем, выиграют хотя бы несколько месяцев жизни, несколько месяцев надежды, пока не появятся новые кровожадные псы.

Полторы минуты жизни для нас - и несколько месяцев для других людей, оно того стоит, разве не так?

Борис объявил войну милиции в тот самый день, когда приговорили к смерти Марселя Лангера. Так вот теперь мы должны провести эту акцию хотя бы ради самого Бориса, брошенного гнить в камеру тюрьмы Сен-Мишель. Ведь и прокурора Лепинаса мы убрали тоже ради его спасения. И наша тактика сработала: на процессе Бориса судьи, все как один, отказались от председательства, а назначенные так трусили, что смягчили приговор до двадцати лет тюрьмы. И сегодня вечером Клод думает о Борисе, а еще об Эрнесте. Это придает ему мужества. Эрнест погиб в шестнадцать лет, можешь ты себе это представить? Рассказывали, что, когда милиционеры задержали его на улице, он сделал вид, будто описался от страха, и эти сволочи велели ему расстегнуть ширинку прямо перед ними, чтобы еще больше унизить его; на самом деле у него в брюках была спрятана граната, и он сумел выхватить ее, чтобы отправить этих гадов на тот свет вместе с собой. Клод вспоминает серые глаза паренька, погибшего от взрыва - ему было только шестнадцать.

Сегодня пятое ноября; со времени казни Лепинаса прошел почти месяц. "Я не вернусь, - говорит мой братишка, - но это не важно, пускай за меня живут другие".

И вот приходит темнота, а с нею и дождь.

– Пора, - шепчет Жак.

Клод приподнимает голову, расцепляет сомкнутые руки. Считай минуты, братишка, запоминай каждый миг и набирайся мужества; пусть твое голодное нутро наполнит новая сила. Ты никогда не забудешь мамин взгляд, ее нежный голос, когда она приходила поцеловать тебя перед сном - всего несколько месяцев назад. Подумай, как медленно текло с той поры время; и даже если ты сегодня не вернешься, тебе еще осталось немного пожить. Вдохни поглубже запах дождя, дай своим рукам повторить привычные жесты. Мне так хочется быть около тебя, но я сейчас далеко, а ты - в своей комнате. И рядом с тобой Жак.

Клод берет под мышку сверток с бомбами - отрезками труб, из которых торчат фитили. Он пытается не обращать внимание на испарину, покрывшую его тело, словно уличная морось. И он не одинок, - даже находясь далеко, я с ним рядом.

Выйдя на площадь Сен-Поль, он чувствует, как сильно стучит в висках кровь, и старается соразмерить с этим ритмом свои шаги, каждый из которых прибавляет ему мужества. Он упрямо движется вперед. Если удача ему улыбнется, через несколько минут он побежит обратно по улице Крено. Но сейчас рано думать об отходе… разве что удача ему все-таки улыбнется.

Мой братишка… сейчас ты сворачиваешь на улицу Александра, ты уже обрел мужество. Милиционер, охраняющий логово, видя, как уверенно вы оба, Жак и ты, направляетесь к входу, думает, что вы принадлежите к их своре. Дверь парадного затворяется за вами. Ты чиркаешь спичкой, тлеющие кончики фитилей уже потрескивают, и смерть, что ждет своей добычи, начинает вести страшный отсчет у вас в голове. В глубине внутреннего дворика стоит прислоненный к окну велосипед; к нему прицеплена корзинка, в которую нужно положить первую бомбу, изготовленную Шарлем. Следующая дверь. Ты входишь в коридор, тиканье смертных часов звучит все громче… сколько секунд тебе осталось? Два шага на каждую, всего тридцать шагов; не нужно считать, братишка, иди вперед; спасение позади, но тебе - тебе нужно идти вперед.

В коридоре болтают два милиционера, они не обращают на него внимание. Клод входит в зал, кладет свой пакет поближе к батарее отопления, хлопает себя по карманам, как будто что-то забыл. Пожав плечами, - вот, мол, дурак рассеянный! - он выходит в коридор; один из милиционеров отступает к стене, чтобы пропустить его.

Тик-так, тик-так… нужно идти обычным шагом, не обнаруживая страха, пряча взмокшие руки. Тик-так, тик-так… вот он уже во дворе, Жак указывает ему на велосипед, и Клод видит, как сгоревший кончик фитиля исчезает под газетной бумагой. Тик-так, тик-так… сколько же времени ему осталось? Жак угадывает его вопрос и почти неслышно шепчет:

– Тридцать секунд… а может, и меньше. Тик-так, тик-так… охранники пропускают их; им велено наблюдать за теми, кто входит, а не за теми, кто выходит.

Вот наконец улица, и Клода охватывает дрожь, бросает из жара в холод. Он не улыбается, как тогда, после взрыва паровозов - рано еще улыбаться. Если его расчет верен, нужно успеть дойти до здания полицейского интендантства, пока взрыв не разорвал ночную тьму. В тот миг станет светло как днем, а это гибель для детей войны - Клод будет виден врагу как на ладони.

– Сейчас! - говорит Жак, стиснув его плечо. Железная хватка Жака становится еще крепче в момент первого взрыва. Его жгучее дыхание опаляет стены домов, разбивает вдребезги оконные стекла, где-то в ужасе вопит женщина, полицейские бегут во все стороны, заглушая свой страх истошными свистками. У перекрестка Жак и Клод расходятся; мой брат, подняв ворот куртки, идет усталым шагом заводского рабочего после смены, неотличимый от тысяч других, что возвращаются домой в этот поздний час.

Жак уже далеко, на бульваре Карно, его силуэт растаял во тьме, и Клод вдруг, сам не зная почему, представляет Жака мертвым; ему становится жутко. Он думает о том дне, когда один из них, выживший, скажет: "В тот вечер я был с другом…", и сердится на себя за то, что надеется выжить сам.

Братишка, приходи скорей ко мне, в дом мамаши Дюблан. Завтра Жак будет стоять на конечной остановке 12-го трамвая, и, увидев его, ты наконец успокоишься. А ночью, когда ты будешь лежать, свернувшись под одеялом и уткнув лицо в подушку, память сделает тебе подарок - аромат маминых духов, крошечный остаток детства, который еще хранится в глубине твоей души. Спи, братишка, Жак вернулся с акции невредимым. Нам пока еще неведомо, что в один августовский вечер 1944 года мы увидим из поезда, увозящего нас на работы в Германию, как он лежит на шпалах с пулей в спине.

Я пригласил свою квартирную хозяйку в Оперу - не в благодарность за ее относительную доброжелательность и даже не ради алиби, а потому, что послушался совета Шарля: лучше ей не встречаться с моим братом, когда он придет ко мне по окончании акции. Кто знает, в каком виде он появится.

Занавес уже поднялся, а я, сидя в темноте на балконе огромного театра, не переставая думал о нем. Ключ от комнаты я сунул под коврик у двери - он знал, где его найти. И однако, несмотря на грызущее меня беспокойство, мешающее следить за ходом спектакля, я чувствовал себя до странности хорошо просто потому, что был в театре. Казалось бы, что тут особенного - но когда постоянно скрываешься и вдруг попадаешь в безопасное место, это как бальзам на сердце. Сознание, что целых два часа не нужно ни прятаться, ни бежать от кого-то, погрузило меня в неслыханное блаженство. Конечно, я предчувствовал, что после антракта страх перед возвращением затмит этот короткий выпавший на мою долю миг свободы; с начала спектакля еще не прошло и часа, а мне уже было достаточно одной паузы, чтобы вернуться к реальности, к подстерегавшему меня одиночеству в этом зале, вовлеченном в прекрасный мир фантазий. Но случилось то, чего я даже вообразить не мог: вторжение группы немецких жандармов и милиционеров внезапно сделало из моей хозяйки сторонницу Сопротивления. Двери зала с грохотом распахнулись, и лающие немецкие голоса бесцеремонно прервали оперу. А опера, именно опера, была для мадам Дюблан чем-то священным. Три года притеснений, издевательств, скорых расправ, жестокостей и безжалостной тирании фашистской оккупации не смогли вызвать возмущение у моей квартирной хозяйки. Но прервать премьеру "Пеллеаса и Мелизанды" 15- это было уже слишком! И тут мамаша Дюблан прошептала:

– Какие дикари!

Именно в этот вечер, перебирая в памяти состоявшийся накануне разговор с Шарлем, я понял, что для меня навсегда останется тайной за семью печатями тот миг, когда человек вдруг постигает смысл своего существования.

Мы глядели с балкона, как эти бульдоги очищают от зрителей зал в спешке, которая могла сравниться только с их грубостью. Они и впрямь напоминали бульдогов, эти гавкающие солдафоны с железными бляхами, свисавшими с шеи на толстых цепочках. А милиционеры в черном, которые их сопровождали, были похожи на бродячих псов - таких можно встретить на улицах покинутых городов: с бешеной пеной на клыках, со злобными глазами, готовых разорвать скорее из ненависти, чем от голода. Если милиционеры пришли в такую ярость, что не постеснялись посягнуть на Дебюсси, значит, братишка провел свою акцию вполне успешно.

– Уйдем отсюда! - гневно сказала мадам Дюблан, кутаясь в пунцовое пальто, точно в королевскую мантию, с видом оскорбленного достоинства.

Я должен был встать, но сердце мое так бешено колотилось, что меня не слушались ноги. А вдруг Клод попался? Вдруг он сейчас брошен в сырой подвал на расправу палачам?

– Так мы идем или нет? - повторила мамаша Дюблан. - Не будем же мы ждать, когда это скоты выставят нас отсюда!

– Ага, значит, и вы тоже! - сказал я с легкой усмешкой.

– Что значит "я тоже"? - гневно переспросила моя хозяйка.

– Вы тоже решили стать "студенткой", - ответил я, заставив себя наконец подняться.
17
Очередь змеей вьется перед продуктовым магазином. Люди ждут с талонами в кармане - фиолетовыми на маргарин, красными на сахар, коричневыми на мясо (правда, с начала года мяса на прилавках почти не увидишь, его выдают не чаще одного раза в неделю), зелеными на чай или кофе, хотя и кофе давно уже сменили цикорий и жареный ячмень. Три часа стояния в очереди, пока дойдешь до прилавка и получишь жалкую горстку продуктов-лишь бы с голоду не умереть, - но люди уже не считают эти долгие часы, они глядят на парадное напротив бакалеи. Той женщины, которая всегда стояла вместе с ними в очереди, сейчас нет.

– Она такая добрая, - говорят одни.

– Такая мужественная, - жалостно шепчут другие.

В это хмурое утро перед домом, где живет семья Лормон, остановились две черные машины.

– Они только что увели ее мужа, я сама видела, - вполголоса говорит какая-то домохозяйка.

– Да, а мадам Лормон они держат наверху. Устроили засаду, хотят взять ее дочку, той не было с матерью, когда они приехали, - уточняет консьержка, тоже стоящая в очереди.

Девочку, о которой они говорят, зовут Жизель. Жизель не настоящее ее имя, а Лормон не настоящая фамилия. Здесь, в квартале, всем известно, что они евреи, но главное, чтобы об этом не узнали полиция и гестапо. И вот теперь это случилось.

– Просто ужасно, как они обходятся с евреями, - говорит со слезами какая-то дама.

– А ведь какая милая эта мадам Лормон, - отвечает другая, протягивая соседке носовой платок.

Наверху в доме сидят в засаде двое милиционеров и столько же гестаповцев. В общем, четверо мужчин в черных рубашках, в мундирах, с револьверами - грозная сила в сравнении с сотней людей, застывших в длинной очереди. Люди запуганы, они и говорить-то едва осмеливаются, не то что действовать…

Но девочку все же спасли, и спасла ее мадам Пильге, жилица с шестого этажа. Она стояла у окна, когда к дому подъехали полицейские машины, и сразу бросилась к Лормонам, чтобы предупредить о грозящем аресте. Мать Жизели стала умолять ее увести, спрятать ребенка. Девочке ведь всего десять лет! И мадам Пильге тотчас согласилась.

Жизель даже не успела обнять маму, да и папу тоже. Мадам Пильге схватила ее за руку и потащила к себе.

– Я видел много арестованных евреев, и ни один из них пока что не вернулся! - говорит старик в очереди, которая за это время чуточку продвинулась.

– Как вы думаете, будут сегодня давать сардины? - спрашивает одна из женщин.

– Откуда мне знать? В понедельник у них еще оставалось несколько коробок, - отвечает старик.

– Пока что они малышку не нашли, слава тебе господи! - вздыхает дама, стоящая за ними.

– Да, лучше бы не нашли, - с достоинством отвечает старик.

– Говорят, их увозят в какие-то лагеря и там почти всех убивают; это моему мужу на заводе рассказал один рабочий-поляк.

– Я такого не слышал и вам не советую вести подобные разговоры, да и мужу скажите то же самое.

– Нам будет не хватать месье Лормона, - снова вздыхает дама. - С ним даже в очереди было приятно стоять, у него на всё находилось острое словцо.

С утра пораньше, укутав шею красным шарфом, он шел в очередь перед бакалеей. Именно он ободрял стоявших в томительном ожидании в холодные утренние часы. Он ничего не мог дать людям, кроме простого человеческого тепла, но в ту страшную зиму им как раз этого больше всего и не хватало. Ну вот, теперь все кончено, месье Лормон больше ничего никому не скажет. Его остроты всегда вызывали смех и несли утешение, его коротенькие и такие странные, забавные присловья превращали в шутку унизительную процедуру распределения продуктов - и все это исчезло в машине гестаповцев два часа назад.

Толпа безмолвствует, лишь кое-где еле слышится шепот. Из дома выходит группа людей. Посередине - мадам Лормон со сбившейся прической, по бокам жандармы. Она идет, высоко подняв голову, не выказывая страха. У нее отняли мужа, забрали дочь, но никто не лишит ее чувства собственного достоинства. Все на нее смотрят, и она улыбается людям в очереди; они-то ни в чем не виноваты, этой улыбкой она прощается с ними.

Милиционеры подталкивают ее к машине. Но внезапно она чувствует спиной взгляд своего ребенка. Малышка Жизель стоит там, на шестом этаже, прижавшись личиком к оконному стеклу. Мадам Лормон ощущает этот взгляд, она знает, что дочь смотрит на нее. Ей так хочется обернуться, послать дочке последнюю улыбку, нежно помахать рукой, чтобы выразить свою любовь; ей хватило бы одного короткого, на долю секунды, взгляда, который сказал бы дочери, что ни война, ни людское безумие не лишат ее материнской любви.

Но она знает, что, обернувшись, привлечет внимание врагов к своему ребенку. Дружеская рука спасла ее дочь, она не имеет права подвергать эту женщину опасности. Закрыв глаза и не оборачиваясь, она с болью в сердце идет к машине.

А десятилетняя девочка на шестом этаже дома в Тулузе глядит, как навсегда уходит ее мать. Она понимает, что мать уже не вернется, отец давно объяснил ей, что арестованные евреи никогда не возвращаются назад, вот почему она должна крепко-накрепко запомнить свое новое имя, чтобы не ошибиться, когда нужно будет его назвать.

Мадам Пильге положила руку ей на плечо; другой рукой она задергивает тюлевую занавеску так, чтобы снизу их не заметили. Жизель видит, как маму сажают в черную машину. Ей хочется крикнуть: мама, я тебя люблю, я тебя всегда буду любить, ты самая лучшая из всех мам в мире, другой такой у меня никогда не будет. Но вслух говорить нельзя, и девочка изо всех сил думает об этом - такая неистовая любовь обязательно должна пронзить оконное стекло, долететь до матери. Она надеется, что мама там, на улице, слышит ее слова, которые она еле слышно бормочет сквозь сжатые до боли зубы.

Мадам Пильге прижалась щекой к детской головке, целует ее. И Жизель чувствует, как слезы мадам Пильге текут по ее затылку. Но сама она не будет плакать. Она хочет увидеть все до конца, она клянется себе, что никогда не забудет это декабрьское утро 1943 года, то утро, когда ее мама ушла насовсем.

Хлопает дверца, обе машины трогаются. Девочка простирает руки вслед, в последнем порыве любви.

Мадам Пильге опускается на колени, прижимает к себе ребенка.

– Жизель, маленькая моя, если бы ты знала, как мне жаль!

И она плачет горючими слезами, эта добрая мадам Пильге. Девочка глядит на нее, слабо улыбается. Вытирает мокрые щеки мадам Пильге и говорит:

– Меня зовут Сара.

Жилец с пятого этажа отходит от окна столовой в мрачном настроении. Останавливается возле комода, дует на рамку - опять эта проклятая пыль на фотографии маршала Петена. Слава богу, теперь нижние соседи больше не будут разыгрывать гаммы на фортепиано и раздражать его. Сдувая пыль, он думает: надо бы последить за соседями и разузнать, кто же из них спрятал эту противную маленькую жидовочку.
18
Скоро уже восемь месяцев, как мы вступили в бригаду, и с тех пор проводим акции почти ежедневно. Только за последнюю неделюяуча-ствовал в четырех. С начала года я похудел на десять кило, и дух мой страдал не меньше тела от голода и усталости. Как-то вечером я зашел за своим братишкой и в качестве сюрприза повел его в ресторан, на настоящий ужин. Клод читал меню, изумленно тараща глаза. Жаркое, овощной гарнир и яблочный пирог - цены, вполне обычные для "Матушки Гусыни", мне казались абсолютно сумасшедшими, на эту трапезу уйдут все мои деньги, но я давно вбил себе в голову, что все равно погибну до конца года, а на дворе уже стоял декабрь!

Входя в это заведение, доступное по ценам одним только милиционерам да немцам, Клод решил, что я привел его сюда для какой-то акции. Когда до него дошло, что мы собираемся всего лишь вкусно поесть, я увидел на его лице давно забытое детское выражение. Его снова озарила улыбка тех лет, когда мама играла с нами в прятки в нашей квартире, и глаза засияли так же радостно, как в те минуты, когда мама, проходя мимо шкафа, притворялась, будто не видит, что он там спрятался.

– Ну, и что же мы празднуем? - спросил он шепотом.

– Да все что угодно! Начало зимы, то, что мы живы, ну и далее по списку.

– А чем ты собираешься платить по счету?

– Не беспокойся, есть чем, так что наедайся до отвала.

Клод пожирал глазами ломтики хлеба в корзинке с вожделением пирата, нашедшего в сундуке золотые монеты. В конце трапезы при виде счастливого лица братишки у меня сильно поднялось настроение; я попросил счет, пока он ходил в туалет.

Вернулся он с довольной ухмылкой, не пожелал сесть и сказал: отчаливаем, да поскорей. Я еще не успел допить кофе, но он торопил меня: нужно уходить. Наверно, почуял, что нам грозит опасность. Я расплатился, набросил пальто, и мы оба вышли из ресторана.

На улице он стиснул мое плечо и потащил прочь, заставляя почти бежать.

– Скорей, скорей, я тебе говорю!

Я глянул назад, думая, что за нами гонятся, но улица была пуста, а брат едва сдерживал душивший его хохот.

– Да что случилось, черт возьми? Ты меня пугаешь!

– Иди, иди! - повторил он. - Объясню вон там, в переулке.

Он завел меня в какой-то тупик и, выдержав эффектную паузу, распахнул пальто. Оказалось, что в раздевалке "Матушки Гусыни" он умудрился спереть портупею немецкого офицера с кобурой, в которой лежал "маузер".

Мы шагали бок о бок по городским улицам как пара сообщников, связанных еще крепче, чем прежде. Вечер был прекрасный, вкусный ужин придал нам сил, и у нас появилась надежда на лучшее будущее. Когда мы прощались, я предложил ему встретиться завтра.

– Не выйдет, завтра у меня акция, - шепнул Клод. - Зря я это сказал, но плевать я хотел на приказ, ты все-таки мой брат. Если я даже тебе не имею права признаться, тогда к чему все это?!

Я промолчал: не хотелось ни толкать его на откровенность, ни затыкать рот.

– Завтра мне придется спереть выручку на почте. Ян, кажется, думает, что я прирожденный жулик и способен на любое воровство! Знал бы ты, как мне это противно!

Я понимал его отвращение к таким акциям, но мы действительно страшно нуждались в деньгах. Так называемые "студенты" должны были хоть как-то кормиться, если наши командиры хотели, чтобы мы продолжали борьбу.

– Это очень рискованно?

– Да нет, совсем нет! Вот это-то и есть самое противное! - буркнул Клод.

И он изложил мне план операции.

Служащая почтового отделения на улице Бальзака приходит каждое утро одна, без охраны. Она приносит в сумке деньги, довольно большую сумму, на них мы могли бы продержаться несколько лишних месяцев. Клод должен оглушить ее и завладеть этой сумкой. Эмиль будет прикрывать отход.

– Я сразу же отказался бить ее дубинкой! - сказал Клод почти с яростью.

– А как ты это сделаешь?

– Никогда в жизни не стану бить женщину! Просто напугаю ее… ну, в крайнем случае, слегка встряхну, вырву сумку, и все дела.

Я даже не знал, что сказать. Яну следовало бы понимать, что Клод никогда не нападет на женщину. Но я очень болея, что все может обернуться не так благополучно, как надеялся Клод.

– А потом мне нужно отвезти деньги в Альби. Вернусь только через пару дней.

Я обнял его и, перед тем как попрощаться, заставил пообещать, что он будет осторожен. Мы обменялись последним рукопожатием. Через день мне самому предстояла очередная акция, и я должен был ехать к Шарлю за оружием.

Как и было предусмотрено, Клод засел в кустах палисадника перед почтовым отделением. Как и было предусмотрено, в восемь часов десять минут фургон привез служащую, и он услышал под ее ногами скрип гравия. Как и было предусмотрено, Клод одним прыжком выскочил из-за куста, угрожающе воздев кулак. Но одно обстоятельство было совсем не предусмотрено: служащая весила не меньше центнера и вдобавок носила очки!

Дальше все произошло очень быстро. Клод налетел на нее и попытался свалить с ног; атакуй он каменную стену, эффект был бы тот же! В результате он сам грохнулся наземь. Ему ничего не оставалось, как вернуться к плану Яна, то есть оглушить женщин)7. Однако, взглянув на ее очки, Клод вспомнил о моей чудовищной близорукости, и мысль о том, что осколки стекла могут врезаться в глаза жертвы, заставила его решительно отказаться от своего намерения.

– Помогите, грабят! - вопит служащая.

Собрав все силы, Клод пытается вырвать сумку, которую она прижимает к своей необъятной груди. Но то ли ему мешает нахлынувшее волнение, то ли силы слишком неравны, схватка затягивается; в конце концов Клод падает наземь, придавленный стокилограммовой женской тушей. Он с трудом отталкивает ее от себя, высвобождается, хватает сумку, на глазах перепуганного Эмиля вскакивает на велосипед и мчится прочь. Его никто не преследует. Убедившись, что с Клодом все в порядке, Эмиль исчезает в противоположном направлении. Вокруг женщины собирается кучка прохожих, ее поднимают с земли, успокаивают.

Из-за угла выезжает на мотоцикле полицейский; он еще издали замечает Клода, понимает, что случилось, прибавляет скорость и мчится за ним. Еще несколько секунд, и на моего братишку обрушивается страшный удар дубинкой; его буквально сносит с велосипеда.

Полицейский соскакивает с мотоцикла и бросается на него. На Клода дождем сыплются безжалостные пинки и удары. К его виску приставляют револьвер, руки уже закованы в наручники, но Клоду это безразлично, он потерял сознание.

Придя в себя, он видит, что сидит привязанный к стулу, а его руки, скованные наручниками, заломлены за спину. Но в сознании он находится недолго: первый же взрыв ярости комиссара, который его допрашивает, снова посылает его в нокаут. Он ударяется головой об пол, и опять наступает темнота. Сколько времени прошло перед тем, как он наконец открыл глаза? Их застилает багровая пелена. Распухшие веки склеились от крови, губы разбиты, расплющены ударами. Клод упорно молчит, он не издает ни звука - даже хрипа, даже шепота. Время от времени обмороки избавляют его от побоев, но стоит ему приподнять голову, как его снова начинают жестоко обрабатывать дубинками.

– Ну, говори, ты, жиденок! - орет ему инспектор Фурна. - Для кого добывал деньги?

Клод выдает какую-то ерундовую историю, в которой и речи нет о детях, борющихся за свободу, о товарищах, вообще о ком бы то ни 
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Схожі:

Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Когда мне только что исполнилось двадцать пять лет, я встретил человека по имени Эрл Шоафф. Как мало я догадывался тогда, насколько...
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
И шлёт улыбку. О, эта улыбка! Эта зыбкая скользящая улыбка! Это чёрные занавесы, тихо ползущие в стороны! Это развороченный ветром...
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
«По рассуждению человеческому, когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают?»
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
И та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин в порицание или в похвалу
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Прошлой ночью я передумал, решил пожить еще немного. Все последующее — не более чем попытка объяснить
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Священникам, солдатам, судьям, людям, воспитывающим, наставляющим и управляющим людьми, посвящаю я эти страницы убийства и крови
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Имя крупнейшего немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832) принадлежит к лучшим именам, которыми гордится человечество
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Маленький виродок. Небезпека, що загрожувала пасторовому носові. Як князь Пафнутій запроваджував у своїй країні освіту, а фея Рожабельверде...
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Музыкальное сопровождение различных подвижных игр приносит только положительные результаты, так как входит в основу гармонического...
Эта же книга в других форматах iconЭта же книга в других форматах
Последние позволяют развивать творческие способности детей, их фантазию и артистизм, учат вживаться в образ того или иного персонажа,...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Школьные материалы


База даних захищена авторським правом © 2013
звернутися до адміністрації
mir.zavantag.com
Головна сторінка