Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью




НазваВремя «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью
Сторінка2/25
Дата конвертації26.08.2014
Розмір3.39 Mb.
ТипЗакон
mir.zavantag.com > Медицина > Закон
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Глава 2



На двенадцатом этаже, в отделении нейрохирургии, в одном кабинете, несмотря на довольно поздний час, продолжал гореть свет. Коридор был погружен в полумрак, скрадывавший висевшие на стенах портреты выдающихся нейрохирургов прошлого и настоящего. То были славные имена: Эдгар Кан, Ричард Шнейдер, Лазарь Гринфилд, Боб Бартлетт и Джулиан Т. Хофф – этот последний сделал Центральную больницу Челси одним из лучших медицинских учреждений страны. На бронзовой табличке под картиной ниже имени было выгравировано и прозвище Хоффа – Чудак. Последним в ряду висел портрет нынешнего главного хирурга больницы – Хардинга Л. Хутена. Под его именем было вытиснено простенькое прозвище – Босс. Коридор украшали и настоящие полотна мастеров, которые Хутен приобрел, пользуясь своими старыми связями в мире искусств. Эти шедевры тоже были малозаметны в полутьме.

А рядом с дверью кабинета Хутена висела его любимая картина «Без названия. 1964» Марка Ротко – позаимствованная из Национальной художественной галереи. На полотне был изображен большой черный прямоугольник, в центре которого красовался еще один прямоугольник поменьше – темно-серого цвета. Никто не мог понять, отчего шефу так полюбились эти прямоугольники, но никто так и не осмелился спросить его об этом. Были здесь и большие абстрактные картины Сая Туомбли и фотографические коллажи Дэвида Хокни – тоже из галерей, а также две принесенные Хутеном из дома гравюры Джона Джеймса Одюбона. На одной была изображена цапля с желтым хохолком, а на другой – алый южноамериканский ибис. Этот ибис принадлежал к тем редким птицам, которых Хутен никогда не видел воочию, хотя добрую толику своей жизни провел в самых отдаленных уголках мира, охотясь за птицами. Большинство посетителей отделения даже не догадывались о подлинности всех этих шедевров и пребывали в уверенности, что это всего лишь репродукции. В кабинете Хутена и рядом с ним постоянно витал аромат дорогого одеколона.

На фоне всех других отделений больницы нейрохирургия выглядела аномально. В остальных отделениях было так мало украшений, что врачи приносили из дома и вешали на стены плоды творчества собственных детей и покупали эстампы и безликие репродукции расхожих пейзажей и избитые натюрморты – все, что угодно, чтобы порадовать взор. Нейрохирургия настолько сильно выбивалась из общего ряда, что многие врачи отделения старались осматривать своих больных на других этажах, а не в этой музейной атмосфере. Ничто так не убивает чувство доверия пациента к врачу, как сознание того, что врач неплохо зарабатывает на страданиях своих больных.

В одном из самых скромных кабинетов, дверь которого выходила в полутемный холл, рядом с утомленной девушкой, младшим резидентом, державшей на коленях источавший запах пригорелого масла пакет с поп-корном, сидела доктор Тина Риджуэй. На полке в углу красовалось несколько фотографий в серебристых рамках. С одной улыбались две девушки в форме группы поддержки. Рядом стояла свадебная фотография – красавица Тина и ее муж. На третьей фотографии была изображена целая семья, окружившая девочку в инвалидном кресле. Все весело смеялись, включая и девочку в центре. Мишель, так звали девушку-резидента, и Тина сидели на кушетке. Перед ними, на кофейном столике лежала раскрытая книга – атлас анатомии нервной системы. Книга была раскрыта на странице с изображением долей мозжечка с системой артерий, питающих заднюю часть мозга. На полях были видны какие-то неразборчивые пометки, сделанные отвратительным врачебным почерком.

– Ну, давай. Мишель, я не отстану, пока ты это не поймешь, – сказала Тина. Мишель, сгорбившись, подбирала упавшие на подол зернышки кукурузы. Тина сидела, безупречно выпрямив спину, вид у нее был свежий и бодрый. – Повтори, какие типы опухолей, локализованных в задней черепной ямке, встречаются у детей и какова тактика лечения при каждом из них?

Мишель нервно поправила очки.

– Э, медулло… э… ну что-то в этом роде. – Она пробормотала нечто нечленораздельное, потом умолкла, покраснев от беспомощности и стыда.

Тина протянула девушке еще один пакет поп-корна, словно надеясь, что еда выбьет из нее хотя бы искорку понимания. Мишель Робидо была резидентом довольно давно, и все в отделении уже отчаялись в попытках помочь ей. Она дважды провалила экзамен по специальности, и теперь все врачи отделения ждали, что либо она уйдет сама, либо ее просто отчислят. На нее не обращали внимания на учебных обходах, ее никогда не просили ассистировать на операциях или еще как-то помочь с больными. Некоторых резидентов иногда просили самостоятельно осматривать поступивших пациентов, но Мишель ни разу не удостоилась такой чести. Этот остракизм в еще большей степени отчуждал ее от коллег. Единственное, на что никто не рассчитывал, – это несгибаемая поддержка, которую оказывала ей доктор Тина Риджуэй. Она убедила коллег дать девушке еще один, последний шанс и попросила разрешения стать ее наставницей. Многие были уверены, что Тиной движет исключительно жалость. Действительно, у нее с самого детства было все, а Мишель родилась не на солнечной стороне дороги. Такая самоотверженная помощь вообще была чем-то неслыханным, особенно если учесть плотный график доктора Риджуэй, ее мужа и троих детей. Но Тина упорно продолжала сидеть с Мишель после работы. Семья – в который уже раз – ужинала без нее.

Контраст между этими двумя женщинами был просто разительным, даже если принять в расчет пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Тина была величественно прекрасна и невероятно женственна, и не только благодаря безупречной коже, высоким скулам и полным губам такой формы, на которую многие женщины не пожалели бы никаких денег. Ее походка была исполнена изящества и грации – качеств, невиданных в больнице Челси. Несмотря на то что Тина всегда закалывала свои чудесные волосы и в больнице ее видели только в хирургической форме, возле ее кабинета можно было часто увидеть коллег мужского пола, бродивших по коридору без всякой видимой причины. Мужчины называли ее Челси-Линой, намекая на сходство с известной киноактрисой. Любой, кто встретил бы доктора Риджуэй на улице, мог бы подумать, что она занимается модным бизнесом, политикой или заседает в совете местного самоуправления. Тина Риджуэй была из разряда женщин, привлекающих к себе людей, не прилагая к этому ни малейших усилий.

Мишель Робидо, напротив, была, что называется, «серенькой мышкой». Полноватая, среднего роста, с плохой осанкой, жидкими волосами и следами юношеских прыщей на лице – вот законченный портрет Мишель. Вид у нее всегда был усталый и изможденный, даже если накануне она прекрасно выспалась. Но анамнез у нее был удивительный. Она родилась в маленьком городке в Луизиане, в семье, постоянно страдавшей от беспощадной бедности. Ее родители разводили кур, выращивали овощи и сахарный тростник, выжимая все, что можно, с крошечного участка земли к югу от трассы между Лафайетом и озером Чарльз. Отец Мишель бросил школу в восьмом классе, чтобы помогать на ферме своему отцу. Мать окончила школу, но о продолжении образования в колледже не было даже и речи. Дед был механиком, чинившим газонокосилки, лодочные моторы и всякую прочую мелочь, которую заказчики просто стеснялись выбросить и не забирали в течение нескольких месяцев. Папаша Билл неплохо соображал в механике, но еще лучше он соображал в виски. Любимым его сортом был «Саузен комфорт». «Делают здесь, в Луизиане», – бывало, приговаривал он, наливая себе стакан. День начинался со стаканчика виски и бутылки кока-колы. К вечеру Билл забывал о миксере и стаканах. Сидя на складном стуле на лужайке, он тянул виски из горлышка, поглядывая на лежащие на траве детали какого-нибудь разобранного механизма.

Родители Мишель слишком тяжело работали, чтобы следить за успехами дочери в школе, где каждый ученик, не пропускавший занятий и не создававший проблем, считался выдающимся. Но Мишель не только не прогуливала уроки, она с самого начала была не такой, как все. Эта девочка серьезно относилась к урокам и часто задавала вопросы, ставившие в тупик даже учителей: «Прекрасный вопрос, Мишель. Почему бы тебе самой не покопаться в книгах, а завтра не рассказать классу, что ты узнала?»

Мишель была ненасытным читателем. Погрузившись в книги, она могла забыть о голодном урчании в животе, о равнодушии родителей, о старших братьях, которые начали пить и воровать едва ли не с пеленок. К третьему классу она прочитала все книги из школьной библиотеки и принялась за библиотеку городскую, где на девочку сразу обратила внимание библиотекарь, почтенная матрона по имени миссис Трю, неряшливая одежда и старомодные очки которой делали ее непригодной даже для массовки и вторых ролей. У этой Бобби Трю был брат, Рекс, который, окончив никудышную городскую школу, сумел выбиться в люди и теперь торговал автомобилями в Батон-Руже. Услышав о необычной школьнице, часто приходившей в библиотеку сестры, Рекс стал покровителем Мишель. Он приглашал ее в свой дом, позволял делать все, что она хотела, а потом оплатил обучение в колледже.

Мало сказать, что Мишель была первой в своей семье, кто окончил колледж. Это только половина правды. Самое главное в другом – Мишель стала первой из рода Робидо, кто подумал о возможности учиться в колледже. Для ее семьи это было заведение, где учатся детки из богатых семейств. Конечно, у ребят из колледжа книжная ученость, а единственной книгой, которую почитали в семье Робидо, было Евангелие. Что же касается медицинского факультета… Если бы Мишель захотела стать астронавтом, это удивило бы родителей меньше, чем решение стать врачом. Оно было чуждо и непонятно и ее семье, и соседям, живущим на узкой полоске выжженной солнцем земли между трассой и заливом. Во всей округе не было ни одного человека, окончившего медицинский факультет. История Мишель – памятник ее решимости. Но теперь девушку грызли сомнения, не перешла ли она границы врожденных способностей и интеллекта? Не отхватила ли кусок, который не сможет проглотить? Она все чаще задумывалась о своем воспитании и происхождении, о своих родственниках, для которых самыми привычными делами были выпивка, драки и воровство по мелочи, – настоящий успех был им неведом.

До прихода в больницу Челси Мишель не сомневалась в том, что ничем не отличается от коллег из Лиги Плюща [3] . Но она дважды не смогла сдать экзамен, и от нее отвернулись все. Поначалу все было хорошо, коллеги с радостью приняли ее в свои ряды, получая несказанное удовольствие от возможности сказать приятелю: «Видишь ту девушку-врача? Она родилась и воспитывалась на бедной ферме». Она была для них чужой, но они радовались ее достижениям. Они были страшно горды тем, что смогли принять ее в свой круг, в престижную больницу. Теперь на ее стороне была только Тина Риджуэй. Квота Джона Ф. Кеннеди пропала даром. Мишель ощущала эту милостыню, как пощечину. Впервые в жизни она засомневалась в себе. «У успеха тысяча отцов; неудача – всегда сирота». Мишель Робидо стала сиротой больницы Челси.

В уголках ее глаз появились слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони до того, как они начали свой путь из слезных протоков по конъюнктиве к щекам.

– Ну ладно, Мишель. Я вижу, ты устала. Давай перенесем это занятие на завтра, – сдалась Тина.

– Спасибо, доктор Риджуэй, – запинаясь, ответила Мишель.

– Тина. Называй меня Тиной.

– Хорошо, Тина.

Раздалось жужжание пейджера, и врачи потянулись к поясам.

– Это мне, – сказала Тина, надеясь, что сообщение от Тая. Но на экране были лишь цифры: 311.6. По лицу Тины пробежала тень.

– Что с вами, доктор Риджуэй? – встревожилась Мишель.

Тина, уставившись на пейджер, ответила, не подняв глаз:

– Опять. Мишель? Запомни, меня зовут Тина. У меня все в порядке. – Она ответила, быть может, с излишней резкостью. Потом поняла, что тревога за Тая отразилась на ее лице, и быстро взяла себя в руки. Как ни пытались они скрыть свою тайну, в коридорах уже начали шептаться: «Что происходит между Таем и Тиной? Они встречаются, спят друг с другом? А что ее муж?» Наверное, дело было в том, что они часто вместе обедали в кафетерии и сидели рядом на конференциях. Если у Тины были какие-то сомнения относительно больного, она обращалась к Таю. Но вероятно, многие врачи больницы сильно бы удивились, узнав, что за последние две недели Тина Риджуэй провела четыре ночи в квартире Тая Вильсона.

Тина понимала, что в жизни существуют поворотные моменты, когда действие или бездействие определяет весь дальнейший жизненный путь. Таким поворотным пунктом стала их первая ночь с Таем. Это было признание и потворство. Признание того, что ее брак исчерпал себя, и потворство собственной слабости. Муж искренне верил, что жену вызвали на работу, к тяжелому больному. Правда, его уже года два как перестало волновать, где находится его жена.

Теперь все говорили, что Тая Вильсона могут уволить или даже отдать под суд. Он не говорил Тине, что произошло в ту ночь в операционной. Он никому ничего не рассказывал, но он сделает это завтра, в шесть часов утра, в комнате номер 311.

Глава 3



На другом конце города в доме доктора Суна Пака только что поужинали. Жена доктора, Пэт, загрузила посуду в моечную машину, вытерла стол и убрала остатки еды в холодильник. На кухне не было ни пятнышка, в доме стояла неправдоподобная тишина. Это было странно, учитывая, что у четы Паков было трое детей младше шести лет. Все в доме, включая скромную одежду Пэт, говорило о строгой и разумной экономии. Одежду покупали исключительно в дни распродаж в крупных универмагах с семидесятипроцентной скидкой, и то Сун был недоволен, взглянув на счет, показанный ему женой.

Дети дружно читали, но слышался лишь тихий шорох переворачиваемых страниц. Даже двухлетний малыш переворачивал картонные страницы с картинками зверюшек, не произнося ни звука, а пятилетнюю дочку, хихикнувшую от чего-то смешного в книжке, тут же одернула Пэт.

– Папа работает, – строго сказала она. Сун сидел в кабинете, внимательно перечитывая статью о методах разделения сросшихся близнецов. Он подробно конспектировал статью и зарисовывал этапы операции в блокноте, с которым никогда не расставался. Конспектируя и делая выписки, Пак всегда пользовался одними и теми же шариковыми ручками – красными микрогелевыми, с шариком 0,38 мм. В магазинах они стоили пятьдесят центов, но Паку доставались бесплатно: он попросту воровал ручки со столов секретарш – стоило им только отлучиться. Сейчас Пак рисовал одной из таких ручек этапы операции, которую предстояло сделать двум близнецам, сросшимся затылками, – их головки были намертво соединены пучком общих вен. Сун тщательно отмечал моменты операции: когда близнецам надлежало ввести антикоагулянты и когда перейти к управляемой гипотонии. В истории болезни были написаны настоящие имена близнецов, но Сун Пак называл их «близнец А» и «близнец Б». «Это плохая примета – пользоваться настоящими именами», – считал он.

Завтра Пак намеревался любой ценой проникнуть в операционную, где заведующий попытается разделить сиамских близнецов. Все другие нейрохирурги страны, в том числе и легендарный Бен Карсон, отказались от нее, сославшись на высокий риск вмешательства.

Однако Босс, как называли сотрудники своего шефа, решился на операцию. Сун очень хотел сделать ее сам, и когда шеф отказался уступить, Пак обратился напрямую к директору больницы, чтобы напомнить, что у него, Пака, меньше осложнений, чем у Босса. Сун разузнал все. Директор, конечно, ничего не смыслил в медицине, не говоря уж о нейрохирургии, и Сун решил на совесть подготовиться к разговору. Он вручил директору целую папку с информацией. Сун не забыл ничего: частоту осложнений и среднее время операции – в чем он, Пак, уступал только Таю Вильсону. В папку, заботливо купленную Пэт, он вложил рисунки с изображением всех этапов операции. Директор несколько минут рассматривал листы, вложенные в папку, время от времени отхлебывая кофе, а потом заулыбался. Несколько секунд он блаженно улыбался, бесстрастно глядя на Пака, который чуть было не решил, что директора хватил атипичный инсульт. Сун хотел было открыть рот, но в этот момент директор встал, обошел стол, склонился над Суном и положил руку ему на плечо, словно учитель ученику пятого класса. «Говорю вам, Хутен может оказаться между впросак и наковальней», – сказал Пак, тут же пожалев о том, что раскрыл рот. Как обидно – он перепутал метафоры. Директор еще раз улыбнулся, вернулся в свое кресло и сказал: «Нет, Сун. Конечно, он может попасть впросак, и даже оказаться между молотом и наковальней, но он не может оказаться где-то между «впросак» и наковальней». Сун густо покраснел, а доктор жестом выпроводил его из кабинета. Пока Пак шел до двери, этот щеголь посоветовал ему сесть в углу операционной и записывать, как шеф делает операцию. Сун едва не расплакался в голос. В конце концов, он учился на нейрохирурга дважды. У себя на родине, в Корее, он был уже первоклассным нейрохирургом, но, эмигрировав в Штаты, узнал, что его квалификация недостаточна для получения американского сертификата. Его попросили пройти переподготовку – еще семь лет он работал по сто часов в неделю. Другой бы сломался, но не Сун. Он был на десять лет старше других резидентов курса, но сумел обойти их всех. По выходным дням и по ночам он упорно овладевал английским языком, но, несмотря на все старания, продолжал говорить с рубленым акцентом, который только усиливался, когда он сердился или нервничал. Пак понимал, что никогда не станет заведующим отделением, если не избавится от акцента. Одно дело – быть иностранцем. Но говорить как иностранец – это совсем другое, это намного хуже. Молоденькая девушка в киоске торгового центра всегда неестественно улыбалась, когда он покупал у нее книжки и газеты, чтобы совершенствоваться в английском.

Теперь, когда ему было уже почти пятьдесят, Сун только начинал свою нейрохирургическую карьеру и страстно жаждал наверстать упущенное. Внезапно тишину нарушил пронзительный писк, потом еще раз. Не отрывая глаз от блокнота, Сун вытянул левую руку, и жена вложила ему в ладонь пейджер. Даже дома Сун вел себя как в операционной.

На дисплее высветились цифры: 311.6.

Он позволил себе улыбнуться. Завтра будет публично распят Тай Вильсон, непревзойденная звезда больницы Челси, затмившая Суна со всеми его талантами. Завтра он проснется раньше, чем обычно, чтобы занять место в первом ряду. Надо посмотреть, как будет корчиться и изворачиваться этот красавчик.

Доктор Сидни Саксена никогда не расставалась с пейджером. Эта привычка ее страшно раздражала, но без пейджера она чувствовала себя голой, беззащитной и постоянно ждала какой-то беды. Она была с пейджером везде – в ванной, в туалете и в кино. Да что там, она держала его в руке во время похорон бабушки. Она смотрела на пейджер чаще, чем иные люди смотрят на часы. Пейджер был при ней и сейчас – Сидни держала его в левой руке, пробегая трусцой мимо изящных домов Бартон-Хилла, где жило большинство коллег, которые часто видели, как она на бегу набирает текст.

Каждый раз, оказываясь без пейджера, пусть даже на несколько минут, Сидни боялась пропустить вызов и подвести коллег. Но больше всего она боялась пропустить возможность отличиться. Когда однажды профессор спросил ее, что самое худшее в дежурствах через день, Сидни не задумываясь ответила: «Можно пропустить что-нибудь интересное».

Она всегда хотела быть первой, незаменимой, надежной, самой лучшей из всех врачей нейрохирургического отделения. Почти все коллеги были вынуждены отвлекаться на жен, мужей, детей – но Сидни не была обременена ничем и считала, что в этом ее сила. Когда начальство начнет искать замену уходящему на пенсию Боссу, Сидни хотела, чтобы ее имя фигурировало в начале списка возможных кандидатов. Пусть даже не повезет с первого раза, но рано или поздно ее все же заметят и не посмеют обойти.

Сидни бежала со скоростью, которая свалила бы с ног менее опытного бегуна. Обычно она пробегала милю за семь минут. В каком-то смысле занятия бегом противоречили ее трудовой этике. Она хотела превзойти всех в больнице, а бег отрывал время и силы, отвлекая от этой задачи, как бы быстро она ни бегала. Но с другой стороны, Сидни страшно хотелось придумать какую-нибудь свежую, нетривиальную идею. Из курса психологии в колледже она помнила слова профессора Квотлбома, стареющего хиппи, о том, что самые блестящие озарения посещают нас в те моменты, когда наш ум ничем не занят, – когда мы косим газон, принимаем душ, бегаем. Это было одно из немногих противоречивших интуиции знаний, в которое Сидни твердо уверовала. Если бы только на профессора Квотлбома снизошло озарение и он сменил бы свои протертые до дыр вельветовые брюки. Сидни невольно улыбнулась этому воспоминанию.

Она посмотрела на часы. Она бегает уже пятьдесят шесть минут пятнадцать секунд. Пошла восьмая миля из десятимильной дистанции, и чувствует она себя превосходно. Воздух был чист и свеж после прошедшего недавно дождя, и Сидни чувствовала, что могла бы бегать всю ночь. Осталось три мили. Она свернула на Уоштеноу-авеню, пробежала мимо дома 555, отметив про себя, что на четырнадцатом этаже в окнах Тая Вильсона темно. Припомнив расписание, Сидни поняла, что Тай в операционной.

Потом она пробежала мимо дома Тины Риджуэй – большого двухэтажного особняка с высокой остроконечной крышей и черными ставнями. Во дворе стоял мини-вэн Риджуэя, но машины Тины на месте не было. Значит, коллега на работе. Сидни нравилось все время быть в курсе того, что происходит в больнице. Но сейчас она отвлеклась и задумалась о том, что происходит между Таем и Тиной. Они все время вместе, а у Сидни было шестое чувство на такие дела. Между двумя врачами явно намечалась близость.

Мысль о работе заставила Сидни остановиться и взглянуть на пейджер. Ничего. Ничего удивительного не было и в том, что за последние два года Сидни ни разу не ужинала с мужчиной и не ходила на романтические свидания. Как только в ее кармане начинал пищать пейджер, она тотчас бросала все, чем бы ни занималась, и читала сообщение. Ее последний друг, Росс, зашел так далеко, что даже купил кольцо, которое хотел подарить ей в честь помолвки. Он положил кольцо в карман, когда они отправились в лучший ресторан города – «Путевой обходчик». Росс специально выбрал вечер, когда Сидни могла не дежурить у пейджера и, собственно говоря, не обязана была иметь его при себе. После того как она в седьмой раз ответила по пейджеру и один раз вообще исчезла на полчаса, парень решил, что кольцу лучше остаться в кармане. Сидни так и не поняла, почему вдруг их отношения с Россом безнадежно испортились, но уже прокомпостированные билеты к станции «Замужество» остались в ресторане вместе с пустыми кофейными чашками.

Энергично работая ногами, она сбежала вниз по склону холма, в сторону от домов ценою в миллион долларов. Теперь путь лежал в другой квартал – квартал ранчо и обшарпанных домов, квартал, в котором жил Сун Пак. Теперь, став полноправным нейрохирургом, Сун продолжал жить в скромном домике, который когда-то купил на зарплату резидента. Однажды она даже спросила, не хочет ли Пак купить более просторный дом – ведь у него теперь трое детей и хорошо оплачиваемая работа. Пак посмотрел на Сидни долгим удивленным взглядом, а потом спросил: «Зачем?»Пейджер Сидни наконец запищал, отчего сильнее забилось сердце. Она на бегу отстегнула пейджер от пояса и посмотрела на дисплей: 311.6. «Бедный Тай, – подумалось ей. – Чем выше взлетаешь, тем больнее падать». Тай был блестящим хирургом, лучшим хирургом больницы, но никто не может уклониться от утра рокового понедельника.

Тай стоял в операционной, склонившись над раскрытым мозгом двадцатипятилетней женщины. Теперь он знал, что ее зовут Шейла, она учительница и ехала домой после велосипедной прогулки по дорожкам Кенсингтон-парка. Все эти подробности ему рассказал отец Шейлы, пока ее мать, рыдая, сидела рядом с ним, но только когда Тай предложил родителям подписать бланк согласия на операцию, до них в полной мере дошел весь ужас случившегося. Тай положил руки им на плечи и просто сказал: «Не волнуйтесь, я буду работать с ней, как с членом моей семьи». Мать Шейлы вытерла слезы, встала и обняла Тая. Отец тем временем подписал разрешение, которым позволял нейрохирургу работать с мозгом своей дочери любыми инструментами – сверлами, пилами и скальпелями.

Выбритая голова была покрыта светло-голубой тканью, прорезь в которой обнажала серое вещество, видневшееся сквозь круглое трепанационное отверстие, высверленное в теменной кости. Таю потребовалось двадцать пять минут, чтобы сделать трепанацию, аккуратно рассечь внешние слои мозга и расширить естественную борозду между лобной и височной долями. Это была одна из труднейших в нейрохирургии операций, но в операционной никто не нервничал. Когда сюда входил Тай Вильсон, все быстро успокаивались, словно этот врач приносил с собой уверенность и порядок. Сейчас синие глаза Тая внимательно рассматривали в микроскоп красно-серую ткань мозга. Ему предстояло удалить аневризму, которая едва не убила сегодня эту молодую женщину и которая убьет ее в течение нескольких дней или недель, если хирург сейчас ее не обезоружит.

В операционной было холодно, из невидимого магнитофона доносились звуки гранжа «Просто дыши». Музыку выбрала анестезиолог Микки Мейсон, худенькая, субтильная женщина. Она стояла у головы больной рядом с Таем и следила по многочисленным мониторам за состоянием больной. Обычно хирурги сами выбирали музыку, которая звучит во время операций. Вильсон вообще ничего не слышал и не воспринимал, кроме операционного поля, и поэтому предоставлял право выбора человеку, подающему газ, – так Тай ласково называл анестезиологов. Справа от него стояла операционная сестра перед лотком с инструментами. У противоположного края стола, напротив Тая, стоял ассистент, ловивший каждое движение хирурга, считавшегося лучшим специалистом из всех, когда-либо здесь работавших.

Тай рассек плотную, толстую фиброзную оболочку, окружающую мозг, dura mater, машинально произнеся ритуальную шутку: «Ох уж эта твердая мать!» Название наружной оболочки мозга с традиционной латыни переводится на английский действительно как «твердая мать». Шутке этой Тай научился у одного коллеги, старшего резидента, который произносил ее всякий раз, рассекая твердую мозговую оболочку. Этот резидент был теперь профессором Калифорнийского университета в Сан-Франциско. С тех пор Тай выполнил не меньше тысячи операций, но каждый раз говорил: «Ох уж эта твердая мать!» Это был ритуал и дань уважения бывшему наставнику.

В микроскоп Тай видел зрительный нерв, толстый белый тяж которого уходил назад, скрываясь в толще мозга, рядом с нервом пролегала сонная артерия – один из самых крупных сосудов, снабжающих кровью головной мозг. По другую сторону артерии проходил тонкий, как ниточка, нерв, такой тонкий, что казался незаметным даже под микроскопом. «Вот он», – прошептал Тай. Между сонной артерией и тонким нервом он нашел то, что искал, – выпячивание стенки артерии, которое лопнуло, приведя к столь катастрофическим последствиям. Теперь аневризма была похожа на большой кровавый пузырь. Как и подозревал Виллануэва, аневризма была настолько велика, что сдавливала этот тонкий глазодвигательный нерв, отчего возбуждение передавалось на ствол мозга, в результате чего расширился один зрачок.

Иногда Таю казалось невероятным, как может мозг, такой сложный орган, безошибочно и без сбоев работать у большинства людей, которые за всю жизнь не испытывают с ним никаких проблем. Удивительно, ведь так много разных вещей могут привести к пожизненным катастрофическим последствиям, вывести из равновесия деликатную и нежную структуру мозга, поразить его тончайшие функции. Может лопнуть кровеносный сосуд, и излившаяся из него кровь, залив губчатое вещество, может поразить центры, которые контролируют все функции организма – от дыхания до сознания. Какая-то одна клетка может начать бесконтрольно расти и лишить человека зрения, памяти, а то и жизни. Попадание в кровь плода свинца – от контакта матери с тюбиком старой масляной краски – может на всю жизнь нарушить способность ребенка к обучению. Нехватка серотонина вызовет депрессию, которая может сделать больного инвалидом. Удар по голове может закончиться ушибом ткани мозга и нарушить равновесие, лишить пострадавшего речи или способности к суждению. Если мозгу не хватит допамина, то возникнет дрожательный паралич паркинсонизма. Тяжелая недостаточность витамина В12 может привести к слабоумию. Этот список можно продолжать до бесконечности. Защищенный костным шлемом мозг – это обладающий невероятными способностями орган непостижимой сложности.

Однажды, когда Тай учился в резидентуре, один из старших коллег спросил его и еще двух резидентов, выбравших нейрохирургию: почему они решили, что им под силу оперировать «на самой сложной во вселенной структуре»? Эта фраза тоже на всю жизнь запечатлелась в мозгу Тайлера Вильсона: «Самая сложная во вселенной структура».

В самом деле, почему? Мысленно он вернулся к сообщению, полученному ранее. Комната 311. Шесть часов утра.

…Мать Квинна Макдэниела не спрашивала, почему он решил, что ему хватит квалификации оперировать на мозге ее сына. Она видела перед собой уверенного красивого хирурга, мало того, хирурга такого, каким он должен быть. И это был нейрохирург из базовой больницы с высокой международной репутацией. И она была уверена, что все будет в порядке. Когда Вильсон направился в операционную, миссис Макдэниел окликнула его: «Доктор, будьте с ним осторожны. Он… для меня все». Она произнесла эти слова с улыбкой и гордым выражением лица.

Тай внимательно рассматривал аневризму.

– Прямую клипсу.

– Прямую клипсу, – повторила операционная сестра, вложив в правую руку хирурга небольшой металлический предмет.

Женщина, лежавшая перед ним на операционном столе, тоже была для кого-то «всем» – дочерью, женой, матерью. Тай снова вспомнил мать Квинна Макдэниела и вдруг ощутил неведомое ему прежде в операционной чувство – сомнение. Почудилось даже, что здесь появился призрачный незнакомец и склонился над его плечом. Тай вздрогнул. Он никогда не сомневался в своих хирургических навыках, принимал за нечто вполне естественное свое техническое мастерство, спокойствие в критических ситуациях и способность представлять себе развернутую трехмерную конфигурацию мозга. Он видел мозг так, как многие представляют себе кубик Рубика. Тай благодарил судьбу за этот дар и считал, что он всегда будет с ним – вечный и неизменный. Сейчас он впервые задумался: не обманывал ли он себя и других? Может быть, он и не обладает никакими особенными талантами? Об этом можно спросить у Эллисон Макдэниел.

Его задумчивость и бездействие нарушили ритм работы операционной бригады. Операционная сестра недоуменно посмотрела на хирурга. Случилось что-то непредвиденное, что-то необычное, а все необычное и неожиданное всегда вызывает тревогу у сестер и ассистентов. Ассистировавший Таю резидент оторвался от своего микроскопа и вопросительно посмотрел на оперирующего хирурга, не понимая, что собирается делать маэстро.

– Нэнси, я думаю, что лучше наложить окончатую клипсу. – Тай вернул операционной сестре клипсу и получил взамен другую.

– Как думаете, Джейсон, окончатая здесь будет лучше? – Вопрос застал резидента врасплох. Это было приблизительно то же самое, как если бы капитан команды спросил сидящего на скамье запасных желторотого мальчишку, как спасти игру, до конца которой осталось две минуты.

– Да, Тай, я уверен, что окончатая клипса здесь подходит больше.

Тай помедлил, потом кивнул. Операционная сестра подала ему инструмент, и Тай мысленно перевел дыхание. Пока он считал до десяти, его правая рука установила клипсу на аневризме. Все остальные движения большим и указательным пальцами слились в одно неуловимое, молниеносное действие. Клипса встала на место идеально.Дальше операция прошла без особенностей. Тай вышел из операционной, ощущая усталость, которой не должен был чувствовать после такой в общем-то заурядной операции. На психику давили два фактора: испытанное в операционной сомнение и полученное на пейджер сообщение. Сомнение беспокоило его, но не сильно, и он попытался отогнать это докучное, но, в сущности, глупое и неуместное чувство. Это какая-то случайность, прихоть. Он никогда не испытывал сомнений и, вероятно, не будет испытывать впредь. Вот с сообщением все гораздо хуже. Завтра придется отвечать за Квинна Макдэниела, а к этому надо подготовиться. Самое главное – это хорошо выспаться. Но, снимая операционный костюм и бросая его в корзину с грязным бельем, Вильсон понимал, что даже давившая на плечи усталость не сможет заставить его уснуть. О том, чтобы выспаться, не может быть и речи. Комната 311. Шесть часов утра.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Схожі:

Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconСанджай Гупта Тяжелый понедельник Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!
Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью – просто работа
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconСанджай Николаевич Гупта Тяжелый понедельник
Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью – просто...
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconСанджай Гупта Тяжелый понедельник
Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью – просто работа
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconGenre foreign contemporary Author Info Санджай Гупта Тяжелый понедельник...

Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconGenre prose contemporary Author Info Санджай Николаевич Гупта Тяжелый...

Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconМесто жительства Лодейное поле
После падения не смог самостоятельно подняться. Сознание не терял. Головной боли и рвоты не было. По скорой помощи доставлен в отделение...
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconРуководство для врачей
Руководство предназначено для анестезиологов, реанима­тологов, терапевтов, хирургов, невропатологов, токсикологов и врачей других...
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconГэри Чепмен Пять языков любви. Как выразить любовь вашему спутнику...
Любовь можно проявлять по-разному. Доктор Гэри Чепмен утверждает, что существует пять языков любви: Слова поощрения; Время; Подарки;...
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconГерман Кох Летний домик с бассейном
Он принимает не слишком много пациентов, говорят они. Хочет каждому особо уделить время. У меня есть лист ожидания. Если кто‑нибудь...
Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей!Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью iconКнига третья
Сталинская эпоха – с 1925 по 1953 год – время действия трилогии Василия Аксенова «Московская сага». Вместе со всей страной семья...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Школьные материалы


База даних захищена авторським правом © 2013
звернутися до адміністрації
mir.zavantag.com
Головна сторінка