Genre foreign contemporary Author Info Санджай Гупта Тяжелый понедельник Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей! Пять хирургов известной




НазваGenre foreign contemporary Author Info Санджай Гупта Тяжелый понедельник Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха новых врачей! Пять хирургов известной
Дата конвертації26.08.2014
Розмір3.97 Mb.
ТипЗакон
mir.zavantag.com > Медицина > Закон
Genre foreign_contemporary Author Info Санджай Гупта Тяжелый понедельник Время «Скорой помощи» закончилось. Настала эпоха НОВЫХ ВРАЧЕЙ! Пять хирургов известной больницы. Пять асов своего дела, для которых ежедневная схватка со смертью – просто работа. Но когда они кладут скальпель и стягивают перчатки, то становятся обычными людьми – со своими слабостями и ошибками, любовью и завистью, друзьями и недругами… Перевод: Александр Анваер Санджай Гупта Тяжелый понедельник Моей красивой жене Ребекке и нашим троим чудесным дочерям – Сейдж, Скай и Солейл. Учитесь новому всю жизнь и будьте мудрыми и терпеливыми учителями. Помните одну истину: все замечайте, на многое закрывайте глаза, немногое поправляйте. Всем врачам, которые постоянно совершенствуют медицинскую практику. Личному составу и медицинскому факультету Мичиганского университета и резидентам больницы Челси. И наконец, доктору Джулиан Т. Хофф. Я задумал написать эту книгу много лет назад, когда вы взяли на себя обязательство обучать меня. Спасибо за все уроки в операционной и вне ее стен. Глава 1 Парамедики [1] с шумом проскочили через вращающиеся стеклянные двери приемного отделения. Одетые в синие комбинезоны с яркими эмблемами на правом нагрудном кармане, они быстро двигались в своих высоких черных ботинках. На решительных молодых лицах виднелись следы копоти. По-видимому, там, откуда они только что приехали, был дым и огонь. Они толкали вперед каталку с женщиной, завернутой в кокон из серебристой, отражающей свет ткани. Полиэтиленовый мешок, соединенный трубкой с введенным в вену катетером, болтался на металлическом стержне в такт движениям. Из мешка капала в вену прозрачная жидкость. Санитары быстро вывезли каталку на середину приемного отделения скорой помощи. Если посмотреть на помещение сверху, то становилось понятным, что оно было спланировано с большой изобретательностью. Все пространство приемной делилось на центральную площадку и примыкавшие к ней палаты, расположенные, как спицы вокруг ступицы колеса. По палатам больных располагали соответственно тяжести состояния – чем хуже, тем ближе к площадке. Женщину выкатили в самый центр. – Попытка самоубийства. Женщина врезалась на полном ходу в телефонный столб. – Громкий голос парамедика перекрыл голоса врачей и сестер, стоны больных, детский плач, сигналы мониторов и звук телевизора, работавшего в соседнем зале ожидания. Доктор Джордж Виллануэва жил и работал в самом центре отделения экстренной помощи. Он обратил внимание на женщину сразу, еще до того, как парамедик начал о ней рассказывать. Расположился Виллануэва на стуле, который с трудом вмещал его громадное, как у Гаргантюа, тело. Он производил впечатление слона, сидящего посреди цирковой арены, или гигантской звезды в центре Солнечной системы. Собственно, на пациентку доктор воззрился сразу же, как только ее маленький, хрупкий, укутанный в ткань силуэт возник в отделении. Со своего наблюдательного пункта Виллануэва сразу заметил, что на лице, стиснутом жестким пластиковым воротником, нет ни единой морщины. Лет двадцать пять, не больше. Лицо бледное, губы слегка синюшны. Нос, казалось, был разбит от удара о подушку безопасности: от переносицы в обе стороны протянулись темные синяки. «Симптом очков», – подумал Виллануэва. Значит, скорее всего перелом основания черепа. Он посчитал скорость падения капель. «Слишком медленно». Парамедик несколько раз сжал дыхательный мешок, соединенный с интубационной трубкой, вставленной в трахею больной, закачивая воздух в ее легкие. – Слишком медленно, – буркнул Виллануэва. – Травма, бокс восемь, – крикнул он, жестом направляя санитаров с каталкой в отсек вблизи центра отделения. Маленькие карие глаза врача впились в больную, массивная, размером с добрый арбуз, голова на мощном торсе повернулась, как голова чудовища из пластилиновой анимации. Пока мимо него провозили каталку, Виллануэва продолжал сосредоточенно думать. Он заметил, что глаза женщины открыты, но смотрят – хотя это было не очень заметно – в разные стороны и один зрачок немного больше другого. Обе руки слабо шевелятся под серебристым одеялом. Потом перевел взгляд на мешок, соединенный с катетером, введенным в мочевой пузырь. Мешок был почти пуст. Сердце билось очень часто. Виллануэва насчитал сто двадцать четыре удара в минуту. – Так что, говорите, с ней случилось? – обратился он к парамедикам. – Пыталась расплющить свой «камри» о телефонный столб. Никаких следов торможения. Она даже не пыталась остановиться. Несомненно, попытка самоубийства, – без запинки ответил молодой парень. Со лба его капал пот. – Стопудово, – согласился Виллануэва. Он сбросил свои триста пятьдесят фунтов со стула и догнал почти бежавших парамедиков. Двигался Виллануэва с поразительной для такого массивного мужчины грацией и быстротой. В нем еще чувствовалась реакция второго защитника команды Мичиганского университета. Было такое впечатление, что он несется с мячом по полю. Виллануэва четыре года продержался в профессиональном футболе, прежде чем его вес в двести семьдесят пять фунтов не оказался слишком субтильным для нападающего. Когда он покинул лигу, даже в школьных командах в этой роли выступали юнцы весом не меньше трехсот фунтов. Конечно, теперь по весу Виллануэва вполне годился для игр в Национальной футбольной лиге. Но теперь вместо шлема и наколенников он носил операционную форму двадцатого размера, с трудом вмещавшую его могучие телеса, которые сильно раздались за двадцать два года, что он не играл в футбол. Форма часто расходилась на животе, не выдерживая натиска. Штаны были так тесны, что многие медсестры находили такую одежду непристойной. Из приличия Виллануэва обычно надевал белый халат – единственную одежду, которая скрадывала его лишний вес. Но сегодня, после реанимации какого-то больного, его забрызганный кровью, смятый халат уже несколько часов валялся в одной из травматологических палат. Пока женщину перекладывали с каталки, Виллануэва и медсестра отделения уже стояли у стола. Виллануэва потянулся вперед, поправил ортопедический воротник на шее женщины, а потом взглянул на медсестру: – Прибавь кислород, увеличь объем вентиляции и темп введения раствора, вызови нейрохирурга. Это никакое не самоубийство. У этой женщины в голове взорвалась бомба. Не бездельничай, поворачивайся! Медсестра хотела было сказать, что она вовсе не бездельничает, но потом передумала и повернула клапан, увеличив поток чистого кислорода в дыхательные пути. Парамедики переглянулись и покачали головами, в очередной раз подивившись ловкому трюку своего любимого фокусника. Потом они направились к выходу, тяжело переступая в своих высоких черных ботинках и прислушиваясь к сигналам раций. Мгновенные, импульсивные диагнозы Виллануэвы были легендой Центральной больницы Челси. За быстрое мышление и живость движений доктор Виллануэва заслужил прозвище Эль Гато Гранде – Большой Кот. Или просто Гато. Доктор Джордж Виллануэва очень плохо говорил по-испански, а на имя Хорхе, данное ему при крещении, перестал отзываться еще в первом классе школы. Но прозвище Гато Гранде прилипло к нему прочно. Несколько часов назад, сидя на своем же стуле, он молча наблюдал за суетой двух врачей отделения в травматологическом боксе. Они спорили о том, что происходит с их пациентом, когда у больного вдруг начало стремительно падать давление. Если бы вы в этот момент внимательно присмотрелись, то увидели бы, что у доктора Виллануэвы слегка покраснели щеки, а глаза чуть-чуть прищурились. Это был его коронный взгляд, и не дай Бог, чтобы этот взгляд был направлен на вас! Прождав еще секунду, он не выдержал и, спрыгнув со стула, ворвался в палату, где два врача безуспешно пытались вернуть к жизни больного – мужчину лет шестидесяти. Один из них, склонившись к уху больного, кричал: – Сэр, вы меня слышите? – Ни черта… он не слышит, – сердито буркнул Виллануэва, ворвавшись в палату и, проехавшись на пятках по плиткам пола, затормозил у койки. Левой рукой он схватил со стола бутыль с йодом, а правой – шприц с иглой шестнадцатого размера. Елейным голосом попросил доктора посторониться, но, не дождавшись нужной реакции, резко отодвинул коллегу движением, отработанным на полях футбольных баталий. Врач не успел раскрыть рта, как Виллануэва решительным жестом задрал вверх рубашку больного и щедро брызнул йодом на левую сторону грудной клетки. В следующую секунду он всадил иглу в грудь пациента и скривился в довольной улыбке, когда игла попала куда следует. Он потянул на себя поршень, и шприц тут же наполнился алой кровью. – Тампонада сердца, – внушительно произнес Виллануэва, ни к кому конкретно не обращаясь. – Пять, четыре, три, два, один… Он умолк. С пациентом ничего не произошло. – Один на ниточке… – добавил бывший футболист и бросил взгляд на прикроватный монитор. Давление в перикарде тем временем упало, а давление в артериях, а заодно и пульс вернулись к норме. Больной порозовел. – Ноль. Виллануэва отвернулся от пациента и зашагал прочь. Врачи в палате застыли на месте. Они пропустили тампонаду, а эта ошибка могла стоить больному жизни. – Ничто не предполагало, что он нуждается в тампонаде, – заикаясь, промямлил врач отделения в спину удаляющемуся Большому Коту. А тот, не оглянувшись, сбросил забрызганный кровью халат и швырнул его в бак для грязного белья. Гордо вскинув голову, оставшийся без халата Виллануэва прошествовал мимо группы медсестер, мимо мальчишки, которому зашивали рану на голове, мимо акушеров, изо всех сил старавшихся переместить плод в утробе беременной пациентки в нужное положение, мимо упавшего с крыши собственного дома пьяницы и бизнесмена в строгом костюме, жаловавшегося на боль в груди. К Виллануэве метнулся студент, глядя на которого сразу становилось ясно: он явно лучше бы себя чувствовал в библиотеке, нежели в отделении неотложной помощи. В руке студента был блокнот, а на лице – недоумение. Он то и дело переводил взгляд с женщины, у которой «взорвалась в голове бомба», на самого Гато. – Но как вам это удалось? – выдавил из себя восхищенный юноша. Он извлек из кармана ручку и приготовился записывать. Виллануэва отобрал у студента ручку, блокнот и даже – прежде чем остановиться – успел ослабить на его шее галстук.– Не надо ничего писать, – глядя парню в глаза, наставительно произнес Джордж. – Слушай и учись у мастера. – Он игриво подмигнул смазливой медсестре. – То, что ей нужно больше кислорода, я понял по бледности кожных покровов и по синеве губ, это очень просто.Сейчас Большой Кот был похож на вошедшего в роль профессора. Он выпрямился во весь рост – шесть футов два дюйма – и с этой высоты назидательно вещал на все отделение. Как ни боялись его студенты, но самые лучшие из них именно из-за Гато Гранде стремились попасть в Центральную больницу Челси. В медицине трудно назвать кого-то «лучшим» в какой-то области, но Джордж Виллануэва был исключением из правила. Не прилагая к этому никаких усилий, он считался лучшим травматологом страны.– Первым делом всегда смотри на мочеприемник, – продолжал он наставлять студента. – У такой молодой дамы должно быть много мочи. Если ее нет, значит, больной надо ввести жидкость.Студент хотел было записать эту мудрую мысль, но вовремя вспомнил, что Виллануэва отобрал у него и ручку, и блокнот.– Не надо ничего записывать, не переживай, – повторил доктор Виллануэва, словно прочитав мысли юного коллеги. – Погрузись в ситуацию, вникни в нее – и никогда ничего не забудешь.Парень истово закивал головой в знак согласия.– Кстати, сколько ей лет? – поинтересовался Виллануэва.Студент метнулся к посту, схватил со стола карту и вернулся.– Двадцать шесть, – сказал он, потом посмотрел украдкой в карту: – Нет, погодите, она родилась в декабре, значит, двадцать пять.Виллануэва едва заметно улыбнулся.– Держу пари, ты сейчас не можешь понять, как я догадался, что у этой хрупкой дамы в голове взорвалась бомба. – Гато даже не говорил, а вещал, упиваясь всеобщим вниманием. В самом деле, как ни старались многие сделать вид, что их не интересуют напыщенные речи Большого Кота, они изо всех сил прислушивались, стараясь приобщиться к его мудрости. Виллануэва грациозным движением выдернул из нагрудного кармана студента неврологический фонарик. Сам Гато никогда и ничего при себе не имел – ни стетоскопа, ни роторасширителя, ни ручки – не говоря уж о фонариках. Все, что ему было нужно, он бесцеремонно отнимал у ближайшей жертвы. Фонарик у студента был простой – обычная белая ручка без логотипа какой-нибудь фармацевтической фирмы. «Бесплатный сыр только в мышеловке», – крикнул как-то Виллануэва вслед привлекательной молодой женщине – медицинскому представителю фармацевтической фирмы, когда она бочком выскальзывала из его отделения. Виллануэва нажал кнопку и направил луч в глаза больной.– У этой юной леди – разрыв внутримозговой аневризмы. Смотри, взор не фиксируется, мы видим расходящееся косоглазие.– Расходящееся косоглазие? – переспросил студент.– Это значит, что ее глаза движутся вразнобой. – Виллануэва недовольно скривился. – Господи, чему теперь только учат? Или ты воображаешь, что между уроками психотерапии и медицинского менеджмента можно что-то узнать и о медицине?Студент покраснел.– К тому же зрачок справа шире, чем слева. Это значит, что аневризма разорвалась где-то в области нервов, управляющих движениями глаз.– О да, я понял. – Студента, видимо, озарило. – Аневризма разорвалась, когда она вела машину. Она потеряла сознание и врезалась… – Он умолк, не закончив фразы.– Да! – воскликнул Виллануэва. – Как я уже сказал, у больной в голове разорвалась бомба. Кстати, пока мы тут мило беседуем, кто-нибудь вызвал нейрохирурга?– Да, доктор Виллануэва, – ответил откуда-то женский голос.– Ну и где же он?– Он уже идет, – ответил тот же голос.– Кто из этих высокооплачиваемых бездельников осчастливит нас своим присутствием? – спросил Гато.– Доктор Вильсон.Гато поморщился:– О Господи! Удивительно, что все сестры не бросились в туалет пудриться и краситься, – прорычал он с деланной яростью. – О, доктор Вильсон, вам помочь… что надо делать, доктор Вильсон… о, доктор Вильсон… – У Виллануэвы оказался на удивление хорошо поставленный фальцет.Сестры, качая головами, хихикали в кулачок.– Да, кстати, – сказал Виллануэва, обращаясь к студенту, – я тебя кое-чему научил, и почему бы тебе не принести мне из столовой сандвич? – Студент нервно огляделся, стараясь понять, шутит доктор или нет. А Виллануэва, ни к кому не обращаясь, продолжал свою речь: – Может быть, кто-нибудь все же еще раз наберет пейджер этого красавчика Вильсона? – Но как вам это удалось? – выдавил из себя восхищенный юноша. Он извлек из кармана ручку и приготовился записывать. Виллануэва отобрал у студента ручку, блокнот и даже – прежде чем остановиться – успел ослабить на его шее галстук. – Не надо ничего писать, – глядя парню в глаза, наставительно произнес Джордж. – Слушай и учись у мастера. – Он игриво подмигнул смазливой медсестре. – То, что ей нужно больше кислорода, я понял по бледности кожных покровов и по синеве губ, это очень просто. Сейчас Большой Кот был похож на вошедшего в роль профессора. Он выпрямился во весь рост – шесть футов два дюйма – и с этой высоты назидательно вещал на все отделение. Как ни боялись его студенты, но самые лучшие из них именно из-за Гато Гранде стремились попасть в Центральную больницу Челси. В медицине трудно назвать кого-то «лучшим» в какой-то области, но Джордж Виллануэва был исключением из правила. Не прилагая к этому никаких усилий, он считался лучшим травматологом страны. – Первым делом всегда смотри на мочеприемник, – продолжал он наставлять студента. – У такой молодой дамы должно быть много мочи. Если ее нет, значит, больной надо ввести жидкость. Студент хотел было записать эту мудрую мысль, но вовремя вспомнил, что Виллануэва отобрал у него и ручку, и блокнот. – Не надо ничего записывать, не переживай, – повторил доктор Виллануэва, словно прочитав мысли юного коллеги. – Погрузись в ситуацию, вникни в нее – и никогда ничего не забудешь. Парень истово закивал головой в знак согласия. – Кстати, сколько ей лет? – поинтересовался Виллануэва. Студент метнулся к посту, схватил со стола карту и вернулся. – Двадцать шесть, – сказал он, потом посмотрел украдкой в карту: – Нет, погодите, она родилась в декабре, значит, двадцать пять. Виллануэва едва заметно улыбнулся. – Держу пари, ты сейчас не можешь понять, как я догадался, что у этой хрупкой дамы в голове взорвалась бомба. – Гато даже не говорил, а вещал, упиваясь всеобщим вниманием. В самом деле, как ни старались многие сделать вид, что их не интересуют напыщенные речи Большого Кота, они изо всех сил прислушивались, стараясь приобщиться к его мудрости. Виллануэва грациозным движением выдернул из нагрудного кармана студента неврологический фонарик. Сам Гато никогда и ничего при себе не имел – ни стетоскопа, ни роторасширителя, ни ручки – не говоря уж о фонариках. Все, что ему было нужно, он бесцеремонно отнимал у ближайшей жертвы. Фонарик у студента был простой – обычная белая ручка без логотипа какой-нибудь фармацевтической фирмы. «Бесплатный сыр только в мышеловке», – крикнул как-то Виллануэва вслед привлекательной молодой женщине – медицинскому представителю фармацевтической фирмы, когда она бочком выскальзывала из его отделения. Виллануэва нажал кнопку и направил луч в глаза больной. – У этой юной леди – разрыв внутримозговой аневризмы. Смотри, взор не фиксируется, мы видим расходящееся косоглазие. – Расходящееся косоглазие? – переспросил студент. – Это значит, что ее глаза движутся вразнобой. – Виллануэва недовольно скривился. – Господи, чему теперь только учат? Или ты воображаешь, что между уроками психотерапии и медицинского менеджмента можно что-то узнать и о медицине? Студент покраснел. – К тому же зрачок справа шире, чем слева. Это значит, что аневризма разорвалась где-то в области нервов, управляющих движениями глаз. – О да, я понял. – Студента, видимо, озарило. – Аневризма разорвалась, когда она вела машину. Она потеряла сознание и врезалась… – Он умолк, не закончив фразы. – Да! – воскликнул Виллануэва. – Как я уже сказал, у больной в голове разорвалась бомба. Кстати, пока мы тут мило беседуем, кто-нибудь вызвал нейрохирурга? – Да, доктор Виллануэва, – ответил откуда-то женский голос. – Ну и где же он? – Он уже идет, – ответил тот же голос. – Кто из этих высокооплачиваемых бездельников осчастливит нас своим присутствием? – спросил Гато. – Доктор Вильсон. Гато поморщился: – О Господи! Удивительно, что все сестры не бросились в туалет пудриться и краситься, – прорычал он с деланной яростью. – О, доктор Вильсон, вам помочь… что надо делать, доктор Вильсон… о, доктор Вильсон… – У Виллануэвы оказался на удивление хорошо поставленный фальцет. Сестры, качая головами, хихикали в кулачок. Тай Вильсон в это время находился в затемненной комнате отдыха. Глаза его были закрыты, сам он не двигался и не производил ни малейшего шума. Оконное стекло было с трещиной, и комнату наполнял запах опавших листьев. Слышался отдаленный рокот волн реки Гурон. Если не считать этого звука, в комнате стояла абсолютная тишина. Хирургическая форма Вильсона, словно специально подобранная под цвет глаз, отливала глубокой синевой и сидела на докторе как влитая – без единой складки. С прямой, как ЭКГ трупа, спиной, доктор Вильсон стоял на коленях и медитировал. Сейчас нейрохирург пытался зрительно представить свое дыхание. Вот воздух проходит через нос, омывая пазухи – сначала верхнечелюстную, потом решетчатую, потом лобную. Вот воздух опускается в трахею – перед пищеводом. «В четырнадцати миллиметрах от пищевода», – сообщил он своему психотерапевту. – Мне кажется, не стоит так детализировать собственные ощущения, – заметил психотерапевт.– Но я все равно это делаю.Теперь Вильсон представил себе, как воздух растекается по мельчайшим бронхиолам, а затем пересекает стенки альвеол и растворяется в крови. Это была его любимая форма релаксации. Такая медитация не очень соответствовала образу нейрохирурга, и поэтому он практиковал медитацию в тиши комнаты отдыха. Пискнул пейджер. «Вас вызывает Гато. Срочно!»Вильсон встал и вышел из комнаты. Когда он входил в отделение неотложной помощи, вид у него был как у капитана футбольной команды, собирающегося созвать своих подопечных на двухминутный инструктаж, после чего противник окажется на лопатках. Вильсон был высок и мускулист, темные вьющиеся волосы и бездонные синие глаза делали его неотразимым в глазах медсестер и пациенток. Они вообще оказывали гипнотическое воздействие на всякого, кто имел несчастье неосторожно в них заглянуть. Доктор Виллануэва в этом отношении оказался исключением.– Травма, восьмой бокс, – крикнул он Вильсону и взглянул на зажужжавший пейджер. На экране были цифры: 311.6.Вернувшийся с сандвичем из столовой студент остановился за спиной Виллануэвы и, склонившись через его плечо, принялся рассматривать цифры:– Что означают эти цифры?Виллануэва повесил пейджер на пояс.– Ты, случайно, не шпион? – Он взял сандвич, откусил изрядный кусок и с набитым ртом буркнул что-то напоминавшее благодарность.– Нет, я просто учусь, – ответил студент. – У Мастера, – добавил он со знанием и рассмеялся.Виллануэва довольно хмыкнул.– Хороший парень, люблю таких. – Он на секунду задумался. – Эти цифры означают приглашение на самое секретное и самое важное совещание в этой больнице. – Он перешел на трагический шепот. – Каждые несколько недель группа избранных хирургов собирается вместе для обсуждения ошибок.У студента расширились глаза.– Каких ошибок?– Всех ошибок. Некоторые называют это обсуждением заболеваемости и летальности, другие – обсуждением смертей и осложнений. Я же называю эти сходки поркой по понедельникам. Capiche [2] ?– Я могу туда пойти? – спросил студент.– На сто процентов – ты не можешь туда пойти, – ответил Виллануэва. – Ты разве не слышал: я сказал, что это секретные совещания. Туда ходят только по приглашениям. Там нет ни других врачей, ни администрации и, уж конечно, ни одного чертова юриста. Это конференции для нас, и только для нас.Войдя в бокс, где лежала больная, Гай Вильсон сразу все понял. Начав осматривать женщину, он согласился со всем, что говорил Виллануэва. Это был классический случай курицы и яйца в нейрохирургии. Многие врачи во многих больницах, выслушав анамнез и осмотрев пациентку, сказали бы, что кровь в полости черепа – результат дорожно-транспортного происшествия. Кроме того, поскольку она была в машине одна и врезалась в столб, то какие-то врачи решили бы, что имеют дело с попыткой самоубийства. Но все это было очень далеко от истины. В мозгу женщины разорвалась аневризма, маленький пузырек на стенке артерии. Кровь залила мозг, а женщина, испытав мгновенную острую боль, потеряла сознание и поэтому перестала управлять машиной. Курицей была аневризма. ДТП – яйцом. Дедукция – это наука, и Вильсон знал, что никто не может превзойти в ней доктора Виллануэву.На поясе снова пискнул пейджер. На экране, как и у Виллануэвы, высветились цифры 311.6. Это было как неожиданный удар под ложечку. Вильсон непроизвольно втянул ноздрями воздух. Завтра утром ему предстоит пойти туда, куда не хотел бы по доброй воле ходить ни один врач Челси. Тай заставил себя дышать ровно и посмотрел на Виллануэву. Ему хотелось знать, получил ли и Гато такое же сообщение. В глазах коллеги он прочел сочувствие и понял, что тот тоже в курсе. «Черт», – подумал Тай. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот толстяк его жалел.– Бедолага, – едва слышно буркнул Виллануэва себе под нос. – Мне кажется, не стоит так детализировать собственные ощущения, – заметил психотерапевт. – Но я все равно это делаю. Теперь Вильсон представил себе, как воздух растекается по мельчайшим бронхиолам, а затем пересекает стенки альвеол и растворяется в крови. Это была его любимая форма релаксации. Такая медитация не очень соответствовала образу нейрохирурга, и поэтому он практиковал медитацию в тиши комнаты отдыха. Пискнул пейджер. «Вас вызывает Гато. Срочно!» Вильсон встал и вышел из комнаты. Когда он входил в отделение неотложной помощи, вид у него был как у капитана футбольной команды, собирающегося созвать своих подопечных на двухминутный инструктаж, после чего противник окажется на лопатках. Вильсон был высок и мускулист, темные вьющиеся волосы и бездонные синие глаза делали его неотразимым в глазах медсестер и пациенток. Они вообще оказывали гипнотическое воздействие на всякого, кто имел несчастье неосторожно в них заглянуть. Доктор Виллануэва в этом отношении оказался исключением. – Травма, восьмой бокс, – крикнул он Вильсону и взглянул на зажужжавший пейджер. На экране были цифры: 311.6. Вернувшийся с сандвичем из столовой студент остановился за спиной Виллануэвы и, склонившись через его плечо, принялся рассматривать цифры: – Что означают эти цифры? Виллануэва повесил пейджер на пояс. – Ты, случайно, не шпион? – Он взял сандвич, откусил изрядный кусок и с набитым ртом буркнул что-то напоминавшее благодарность. – Нет, я просто учусь, – ответил студент. – У Мастера, – добавил он со знанием и рассмеялся. Виллануэва довольно хмыкнул. – Хороший парень, люблю таких. – Он на секунду задумался. – Эти цифры означают приглашение на самое секретное и самое важное совещание в этой больнице. – Он перешел на трагический шепот. – Каждые несколько недель группа избранных хирургов собирается вместе для обсуждения ошибок. У студента расширились глаза. – Каких ошибок? – Всех ошибок. Некоторые называют это обсуждением заболеваемости и летальности, другие – обсуждением смертей и осложнений. Я же называю эти сходки поркой по понедельникам. Capiche [2] ? – Я могу туда пойти? – спросил студент. – На сто процентов – ты не можешь туда пойти, – ответил Виллануэва. – Ты разве не слышал: я сказал, что это секретные совещания. Туда ходят только по приглашениям. Там нет ни других врачей, ни администрации и, уж конечно, ни одного чертова юриста. Это конференции для нас, и только для нас. Войдя в бокс, где лежала больная, Гай Вильсон сразу все понял. Начав осматривать женщину, он согласился со всем, что говорил Виллануэва. Это был классический случай курицы и яйца в нейрохирургии. Многие врачи во многих больницах, выслушав анамнез и осмотрев пациентку, сказали бы, что кровь в полости черепа – результат дорожно-транспортного происшествия. Кроме того, поскольку она была в машине одна и врезалась в столб, то какие-то врачи решили бы, что имеют дело с попыткой самоубийства. Но все это было очень далеко от истины. В мозгу женщины разорвалась аневризма, маленький пузырек на стенке артерии. Кровь залила мозг, а женщина, испытав мгновенную острую боль, потеряла сознание и поэтому перестала управлять машиной. Курицей была аневризма. ДТП – яйцом. Дедукция – это наука, и Вильсон знал, что никто не может превзойти в ней доктора Виллануэву. На поясе снова пискнул пейджер. На экране, как и у Виллануэвы, высветились цифры 311.6. Это было как неожиданный удар под ложечку. Вильсон непроизвольно втянул ноздрями воздух. Завтра утром ему предстоит пойти туда, куда не хотел бы по доброй воле ходить ни один врач Челси. Тай заставил себя дышать ровно и посмотрел на Виллануэву. Ему хотелось знать, получил ли и Гато такое же сообщение. В глазах коллеги он прочел сочувствие и понял, что тот тоже в курсе. «Черт», – подумал Тай. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот толстяк его жалел. Глава 2 На двенадцатом этаже, в отделении нейрохирургии, в одном кабинете, несмотря на довольно поздний час, продолжал гореть свет. Коридор был погружен в полумрак, скрадывавший висевшие на стенах портреты выдающихся нейрохирургов прошлого и настоящего. То были славные имена: Эдгар Кан, Ричард Шнейдер, Лазарь Гринфилд, Боб Бартлетт и Джулиан Т. Хофф – этот последний сделал Центральную больницу Челси одним из лучших медицинских учреждений страны. На бронзовой табличке под картиной ниже имени было выгравировано и прозвище Хоффа – Чудак. Последним в ряду висел портрет нынешнего главного хирурга больницы – Хардинга Л. Хутена. Под его именем было вытиснено простенькое прозвище – Босс. Коридор украшали и настоящие полотна мастеров, которые Хутен приобрел, пользуясь своими старыми связями в мире искусств. Эти шедевры тоже были малозаметны в полутьме. А рядом с дверью кабинета Хутена висела его любимая картина «Без названия. 1964» Марка Ротко – позаимствованная из Национальной художественной галереи. На полотне был изображен большой черный прямоугольник, в центре которого красовался еще один прямоугольник поменьше – темно-серого цвета. Никто не мог понять, отчего шефу так полюбились эти прямоугольники, но никто так и не осмелился спросить его об этом. Были здесь и большие абстрактные картины Сая Туомбли и фотографические коллажи Дэвида Хокни – тоже из галерей, а также две принесенные Хутеном из дома гравюры Джона Джеймса Одюбона. На одной была изображена цапля с желтым хохолком, а на другой – алый южноамериканский ибис. Этот ибис принадлежал к тем редким птицам, которых Хутен никогда не видел воочию, хотя добрую толику своей жизни провел в самых отдаленных уголках мира, охотясь за птицами. Большинство посетителей отделения даже не догадывались о подлинности всех этих шедевров и пребывали в уверенности, что это всего лишь репродукции. В кабинете Хутена и рядом с ним постоянно витал аромат дорогого одеколона. На фоне всех других отделений больницы нейрохирургия выглядела аномально. В остальных отделениях было так мало украшений, что врачи приносили из дома и вешали на стены плоды творчества собственных детей и покупали эстампы и безликие репродукции расхожих пейзажей и избитые натюрморты – все, что угодно, чтобы порадовать взор. Нейрохирургия настолько сильно выбивалась из общего ряда, что многие врачи отделения старались осматривать своих больных на других этажах, а не в этой музейной атмосфере. Ничто так не убивает чувство доверия пациента к врачу, как сознание того, что врач неплохо зарабатывает на страданиях своих больных. В одном из самых скромных кабинетов, дверь которого выходила в полутемный холл, рядом с утомленной девушкой, младшим резидентом, державшей на коленях источавший запах пригорелого масла пакет с поп-корном, сидела доктор Тина Риджуэй. На полке в углу красовалось несколько фотографий в серебристых рамках. С одной улыбались две девушки в форме группы поддержки. Рядом стояла свадебная фотография – красавица Тина и ее муж. На третьей фотографии была изображена целая семья, окружившая девочку в инвалидном кресле. Все весело смеялись, включая и девочку в центре. Мишель, так звали девушку-резидента, и Тина сидели на кушетке. Перед ними, на кофейном столике лежала раскрытая книга – атлас анатомии нервной системы. Книга была раскрыта на странице с изображением долей мозжечка с системой артерий, питающих заднюю часть мозга. На полях были видны какие-то неразборчивые пометки, сделанные отвратительным врачебным почерком. – Ну, давай. Мишель, я не отстану, пока ты это не поймешь, – сказала Тина. Мишель, сгорбившись, подбирала упавшие на подол зернышки кукурузы. Тина сидела, безупречно выпрямив спину, вид у нее был свежий и бодрый. – Повтори, какие типы опухолей, локализованных в задней черепной ямке, встречаются у детей и какова тактика лечения при каждом из них? Мишель нервно поправила очки. – Э, медулло… э… ну что-то в этом роде. – Она пробормотала нечто нечленораздельное, потом умолкла, покраснев от беспомощности и стыда. Тина протянула девушке еще один пакет поп-корна, словно надеясь, что еда выбьет из нее хотя бы искорку понимания. Мишель Робидо была резидентом довольно давно, и все в отделении уже отчаялись в попытках помочь ей. Она дважды провалила экзамен по специальности, и теперь все врачи отделения ждали, что либо она уйдет сама, либо ее просто отчислят. На нее не обращали внимания на учебных обходах, ее никогда не просили ассистировать на операциях или еще как-то помочь с больными. Некоторых резидентов иногда просили самостоятельно осматривать поступивших пациентов, но Мишель ни разу не удостоилась такой чести. Этот остракизм в еще большей степени отчуждал ее от коллег. Единственное, на что никто не рассчитывал, – это несгибаемая поддержка, которую оказывала ей доктор Тина Риджуэй. Она убедила коллег дать девушке еще один, последний шанс и попросила разрешения стать ее наставницей. Многие были уверены, что Тиной движет исключительно жалость. Действительно, у нее с самого детства было все, а Мишель родилась не на солнечной стороне дороги. Такая самоотверженная помощь вообще была чем-то неслыханным, особенно если учесть плотный график доктора Риджуэй, ее мужа и троих детей. Но Тина упорно продолжала сидеть с Мишель после работы. Семья – в который уже раз – ужинала без нее. Контраст между этими двумя женщинами был просто разительным, даже если принять в расчет пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Тина была величественно прекрасна и невероятно женственна, и не только благодаря безупречной коже, высоким скулам и полным губам такой формы, на которую многие женщины не пожалели бы никаких денег. Ее походка была исполнена изящества и грации – качеств, невиданных в больнице Челси. Несмотря на то что Тина всегда закалывала свои чудесные волосы и в больнице ее видели только в хирургической форме, возле ее кабинета можно было часто увидеть коллег мужского пола, бродивших по коридору без всякой видимой причины. Мужчины называли ее Челси-Линой, намекая на сходство с известной киноактрисой. Любой, кто встретил бы доктора Риджуэй на улице, мог бы подумать, что она занимается модным бизнесом, политикой или заседает в совете местного самоуправления. Тина Риджуэй была из разряда женщин, привлекающих к себе людей, не прилагая к этому ни малейших усилий. Мишель Робидо, напротив, была, что называется, «серенькой мышкой». Полноватая, среднего роста, с плохой осанкой, жидкими волосами и следами юношеских прыщей на лице – вот законченный портрет Мишель. Вид у нее всегда был усталый и изможденный, даже если накануне она прекрасно выспалась. Но анамнез у нее был удивительный. Она родилась в маленьком городке в Луизиане, в семье, постоянно страдавшей от беспощадной бедности. Ее родители разводили кур, выращивали овощи и сахарный тростник, выжимая все, что можно, с крошечного участка земли к югу от трассы между Лафайетом и озером Чарльз. Отец Мишель бросил школу в восьмом классе, чтобы помогать на ферме своему отцу. Мать окончила школу, но о продолжении образования в колледже не было даже и речи. Дед был механиком, чинившим газонокосилки, лодочные моторы и всякую прочую мелочь, которую заказчики просто стеснялись выбросить и не забирали в течение нескольких месяцев. Папаша Билл неплохо соображал в механике, но еще лучше он соображал в виски. Любимым его сортом был «Саузен комфорт». «Делают здесь, в Луизиане», – бывало, приговаривал он, наливая себе стакан. День начинался со стаканчика виски и бутылки кока-колы. К вечеру Билл забывал о миксере и стаканах. Сидя на складном стуле на лужайке, он тянул виски из горлышка, поглядывая на лежащие на траве детали какого-нибудь разобранного механизма. Родители Мишель слишком тяжело работали, чтобы следить за успехами дочери в школе, где каждый ученик, не пропускавший занятий и не создававший проблем, считался выдающимся. Но Мишель не только не прогуливала уроки, она с самого начала была не такой, как все. Эта девочка серьезно относилась к урокам и часто задавала вопросы, ставившие в тупик даже учителей: «Прекрасный вопрос, Мишель. Почему бы тебе самой не покопаться в книгах, а завтра не рассказать классу, что ты узнала?» Мишель была ненасытным читателем. Погрузившись в книги, она могла забыть о голодном урчании в животе, о равнодушии родителей, о старших братьях, которые начали пить и воровать едва ли не с пеленок. К третьему классу она прочитала все книги из школьной библиотеки и принялась за библиотеку городскую, где на девочку сразу обратила внимание библиотекарь, почтенная матрона по имени миссис Трю, неряшливая одежда и старомодные очки которой делали ее непригодной даже для массовки и вторых ролей. У этой Бобби Трю был брат, Рекс, который, окончив никудышную городскую школу, сумел выбиться в люди и теперь торговал автомобилями в Батон-Руже. Услышав о необычной школьнице, часто приходившей в библиотеку сестры, Рекс стал покровителем Мишель. Он приглашал ее в свой дом, позволял делать все, что она хотела, а потом оплатил обучение в колледже. Мало сказать, что Мишель была первой в своей семье, кто окончил колледж. Это только половина правды. Самое главное в другом – Мишель стала первой из рода Робидо, кто подумал о возможности учиться в колледже. Для ее семьи это было заведение, где учатся детки из богатых семейств. Конечно, у ребят из колледжа книжная ученость, а единственной книгой, которую почитали в семье Робидо, было Евангелие. Что же касается медицинского факультета… Если бы Мишель захотела стать астронавтом, это удивило бы родителей меньше, чем решение стать врачом. Оно было чуждо и непонятно и ее семье, и соседям, живущим на узкой полоске выжженной солнцем земли между трассой и заливом. Во всей округе не было ни одного человека, окончившего медицинский факультет. История Мишель – памятник ее решимости. Но теперь девушку грызли сомнения, не перешла ли она границы врожденных способностей и интеллекта? Не отхватила ли кусок, который не сможет проглотить? Она все чаще задумывалась о своем воспитании и происхождении, о своих родственниках, для которых самыми привычными делами были выпивка, драки и воровство по мелочи, – настоящий успех был им неведом. До прихода в больницу Челси Мишель не сомневалась в том, что ничем не отличается от коллег из Лиги Плюща [3] . Но она дважды не смогла сдать экзамен, и от нее отвернулись все. Поначалу все было хорошо, коллеги с радостью приняли ее в свои ряды, получая несказанное удовольствие от возможности сказать приятелю: «Видишь ту девушку-врача? Она родилась и воспитывалась на бедной ферме». Она была для них чужой, но они радовались ее достижениям. Они были страшно горды тем, что смогли принять ее в свой круг, в престижную больницу. Теперь на ее стороне была только Тина Риджуэй. Квота Джона Ф. Кеннеди пропала даром. Мишель ощущала эту милостыню, как пощечину. Впервые в жизни она засомневалась в себе. «У успеха тысяча отцов; неудача – всегда сирота». Мишель Робидо стала сиротой больницы Челси. В уголках ее глаз появились слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони до того, как они начали свой путь из слезных протоков по конъюнктиве к щекам. – Ну ладно, Мишель. Я вижу, ты устала. Давай перенесем это занятие на завтра, – сдалась Тина. – Спасибо, доктор Риджуэй, – запинаясь, ответила Мишель. – Тина. Называй меня Тиной. – Хорошо, Тина. Раздалось жужжание пейджера, и врачи потянулись к поясам. – Это мне, – сказала Тина, надеясь, что сообщение от Тая. Но на экране были лишь цифры: 311.6. По лицу Тины пробежала тень. – Что с вами, доктор Риджуэй? – встревожилась Мишель. Тина, уставившись на пейджер, ответила, не подняв глаз: – Опять. Мишель? Запомни, меня зовут Тина. У меня все в порядке. – Она ответила, быть может, с излишней резкостью. Потом поняла, что тревога за Тая отразилась на ее лице, и быстро взяла себя в руки. Как ни пытались они скрыть свою тайну, в коридорах уже начали шептаться: «Что происходит между Таем и Тиной? Они встречаются, спят друг с другом? А что ее муж?» Наверное, дело было в том, что они часто вместе обедали в кафетерии и сидели рядом на конференциях. Если у Тины были какие-то сомнения относительно больного, она обращалась к Таю. Но вероятно, многие врачи больницы сильно бы удивились, узнав, что за последние две недели Тина Риджуэй провела четыре ночи в квартире Тая Вильсона. Тина понимала, что в жизни существуют поворотные моменты, когда действие или бездействие определяет весь дальнейший жизненный путь. Таким поворотным пунктом стала их первая ночь с Таем. Это было признание и потворство. Признание того, что ее брак исчерпал себя, и потворство собственной слабости. Муж искренне верил, что жену вызвали на работу, к тяжелому больному. Правда, его уже года два как перестало волновать, где находится его жена. Теперь все говорили, что Тая Вильсона могут уволить или даже отдать под суд. Он не говорил Тине, что произошло в ту ночь в операционной. Он никому ничего не рассказывал, но он сделает это завтра, в шесть часов утра, в комнате номер 311. Глава 3 На другом конце города в доме доктора Суна Пака только что поужинали. Жена доктора, Пэт, загрузила посуду в моечную машину, вытерла стол и убрала остатки еды в холодильник. На кухне не было ни пятнышка, в доме стояла неправдоподобная тишина. Это было странно, учитывая, что у четы Паков было трое детей младше шести лет. Все в доме, включая скромную одежду Пэт, говорило о строгой и разумной экономии. Одежду покупали исключительно в дни распродаж в крупных универмагах с семидесятипроцентной скидкой, и то Сун был недоволен, взглянув на счет, показанный ему женой. Дети дружно читали, но слышался лишь тихий шорох переворачиваемых страниц. Даже двухлетний малыш переворачивал картонные страницы с картинками зверюшек, не произнося ни звука, а пятилетнюю дочку, хихикнувшую от чего-то смешного в книжке, тут же одернула Пэт. – Папа работает, – строго сказала она. Сун сидел в кабинете, внимательно перечитывая статью о методах разделения сросшихся близнецов. Он подробно конспектировал статью и зарисовывал этапы операции в блокноте, с которым никогда не расставался. Конспектируя и делая выписки, Пак всегда пользовался одними и теми же шариковыми ручками – красными микрогелевыми, с шариком 0,38 мм. В магазинах они стоили пятьдесят центов, но Паку доставались бесплатно: он попросту воровал ручки со столов секретарш – стоило им только отлучиться. Сейчас Пак рисовал одной из таких ручек этапы операции, которую предстояло сделать двум близнецам, сросшимся затылками, – их головки были намертво соединены пучком общих вен. Сун тщательно отмечал моменты операции: когда близнецам надлежало ввести антикоагулянты и когда перейти к управляемой гипотонии. В истории болезни были написаны настоящие имена близнецов, но Сун Пак называл их «близнец А» и «близнец Б». «Это плохая примета – пользоваться настоящими именами», – считал он. Завтра Пак намеревался любой ценой проникнуть в операционную, где заведующий попытается разделить сиамских близнецов. Все другие нейрохирурги страны, в том числе и легендарный Бен Карсон, отказались от нее, сославшись на высокий риск вмешательства. Однако Босс, как называли сотрудники своего шефа, решился на операцию. Сун очень хотел сделать ее сам, и когда шеф отказался уступить, Пак обратился напрямую к директору больницы, чтобы напомнить, что у него, Пака, меньше осложнений, чем у Босса. Сун разузнал все. Директор, конечно, ничего не смыслил в медицине, не говоря уж о нейрохирургии, и Сун решил на совесть подготовиться к разговору. Он вручил директору целую папку с информацией. Сун не забыл ничего: частоту осложнений и среднее время операции – в чем он, Пак, уступал только Таю Вильсону. В папку, заботливо купленную Пэт, он вложил рисунки с изображением всех этапов операции. Директор несколько минут рассматривал листы, вложенные в папку, время от времени отхлебывая кофе, а потом заулыбался. Несколько секунд он блаженно улыбался, бесстрастно глядя на Пака, который чуть было не решил, что директора хватил атипичный инсульт. Сун хотел было открыть рот, но в этот момент директор встал, обошел стол, склонился над Суном и положил руку ему на плечо, словно учитель ученику пятого класса. «Говорю вам, Хутен может оказаться между впросак и наковальней», – сказал Пак, тут же пожалев о том, что раскрыл рот. Как обидно – он перепутал метафоры. Директор еще раз улыбнулся, вернулся в свое кресло и сказал: «Нет, Сун. Конечно, он может попасть впросак, и даже оказаться между молотом и наковальней, но он не может оказаться где-то между «впросак» и наковальней». Сун густо покраснел, а доктор жестом выпроводил его из кабинета. Пока Пак шел до двери, этот щеголь посоветовал ему сесть в углу операционной и записывать, как шеф делает операцию. Сун едва не расплакался в голос. В конце концов, он учился на нейрохирурга дважды. У себя на родине, в Корее, он был уже первоклассным нейрохирургом, но, эмигрировав в Штаты, узнал, что его квалификация недостаточна для получения американского сертификата. Его попросили пройти переподготовку – еще семь лет он работал по сто часов в неделю. Другой бы сломался, но не Сун. Он был на десять лет старше других резидентов курса, но сумел обойти их всех. По выходным дням и по ночам он упорно овладевал английским языком, но, несмотря на все старания, продолжал говорить с рубленым акцентом, который только усиливался, когда он сердился или нервничал. Пак понимал, что никогда не станет заведующим отделением, если не избавится от акцента. Одно дело – быть иностранцем. Но говорить как иностранец – это совсем другое, это намного хуже. Молоденькая девушка в киоске торгового центра всегда неестественно улыбалась, когда он покупал у нее книжки и газеты, чтобы совершенствоваться в английском. Теперь, когда ему было уже почти пятьдесят, Сун только начинал свою нейрохирургическую карьеру и страстно жаждал наверстать упущенное. Внезапно тишину нарушил пронзительный писк, потом еще раз. Не отрывая глаз от блокнота, Сун вытянул левую руку, и жена вложила ему в ладонь пейджер. Даже дома Сун вел себя как в операционной. На дисплее высветились цифры: 311.6. Он позволил себе улыбнуться. Завтра будет публично распят Тай Вильсон, непревзойденная звезда больницы Челси, затмившая Суна со всеми его талантами. Завтра он проснется раньше, чем обычно, чтобы занять место в первом ряду. Надо посмотреть, как будет корчиться и изворачиваться этот красавчик. Доктор Сидни Саксена никогда не расставалась с пейджером. Эта привычка ее страшно раздражала, но без пейджера она чувствовала себя голой, беззащитной и постоянно ждала какой-то беды. Она была с пейджером везде – в ванной, в туалете и в кино. Да что там, она держала его в руке во время похорон бабушки. Она смотрела на пейджер чаще, чем иные люди смотрят на часы. Пейджер был при ней и сейчас – Сидни держала его в левой руке, пробегая трусцой мимо изящных домов Бартон-Хилла, где жило большинство коллег, которые часто видели, как она на бегу набирает текст. Каждый раз, оказываясь без пейджера, пусть даже на несколько минут, Сидни боялась пропустить вызов и подвести коллег. Но больше всего она боялась пропустить возможность отличиться. Когда однажды профессор спросил ее, что самое худшее в дежурствах через день, Сидни не задумываясь ответила: «Можно пропустить что-нибудь интересное».Она всегда хотела быть первой, незаменимой, надежной, самой лучшей из всех врачей нейрохирургического отделения. Почти все коллеги были вынуждены отвлекаться на жен, мужей, детей – но Сидни не была обременена ничем и считала, что в этом ее сила. Когда начальство начнет искать замену уходящему на пенсию Боссу, Сидни хотела, чтобы ее имя фигурировало в начале списка возможных кандидатов. Пусть даже не повезет с первого раза, но рано или поздно ее все же заметят и не посмеют обойти.Сидни бежала со скоростью, которая свалила бы с ног менее опытного бегуна. Обычно она пробегала милю за семь минут. В каком-то смысле занятия бегом противоречили ее трудовой этике. Она хотела превзойти всех в больнице, а бег отрывал время и силы, отвлекая от этой задачи, как бы быстро она ни бегала. Но с другой стороны, Сидни страшно хотелось придумать какую-нибудь свежую, нетривиальную идею. Из курса психологии в колледже она помнила слова профессора Квотлбома, стареющего хиппи, о том, что самые блестящие озарения посещают нас в те моменты, когда наш ум ничем не занят, – когда мы косим газон, принимаем душ, бегаем. Это было одно из немногих противоречивших интуиции знаний, в которое Сидни твердо уверовала. Если бы только на профессора Квотлбома снизошло озарение и он сменил бы свои протертые до дыр вельветовые брюки. Сидни невольно улыбнулась этому воспоминанию.Она посмотрела на часы. Она бегает уже пятьдесят шесть минут пятнадцать секунд. Пошла восьмая миля из десятимильной дистанции, и чувствует она себя превосходно. Воздух был чист и свеж после прошедшего недавно дождя, и Сидни чувствовала, что могла бы бегать всю ночь. Осталось три мили. Она свернула на Уоштеноу-авеню, пробежала мимо дома 555, отметив про себя, что на четырнадцатом этаже в окнах Тая Вильсона темно. Припомнив расписание, Сидни поняла, что Тай в операционной.Потом она пробежала мимо дома Тины Риджуэй – большого двухэтажного особняка с высокой остроконечной крышей и черными ставнями. Во дворе стоял мини-вэн Риджуэя, но машины Тины на месте не было. Значит, коллега на работе. Сидни нравилось все время быть в курсе того, что происходит в больнице. Но сейчас она отвлеклась и задумалась о том, что происходит между Таем и Тиной. Они все время вместе, а у Сидни было шестое чувство на такие дела. Между двумя врачами явно намечалась близость.Мысль о работе заставила Сидни остановиться и взглянуть на пейджер. Ничего. Ничего удивительного не было и в том, что за последние два года Сидни ни разу не ужинала с мужчиной и не ходила на романтические свидания. Как только в ее кармане начинал пищать пейджер, она тотчас бросала все, чем бы ни занималась, и читала сообщение. Ее последний друг, Росс, зашел так далеко, что даже купил кольцо, которое хотел подарить ей в честь помолвки. Он положил кольцо в карман, когда они отправились в лучший ресторан города – «Путевой обходчик». Росс специально выбрал вечер, когда Сидни могла не дежурить у пейджера и, собственно говоря, не обязана была иметь его при себе. После того как она в седьмой раз ответила по пейджеру и один раз вообще исчезла на полчаса, парень решил, что кольцу лучше остаться в кармане. Сидни так и не поняла, почему вдруг их отношения с Россом безнадежно испортились, но уже прокомпостированные билеты к станции «Замужество» остались в ресторане вместе с пустыми кофейными чашками.Энергично работая ногами, она сбежала вниз по склону холма, в сторону от домов ценою в миллион долларов. Теперь путь лежал в другой квартал – квартал ранчо и обшарпанных домов, квартал, в котором жил Сун Пак. Теперь, став полноправным нейрохирургом, Сун продолжал жить в скромном домике, который когда-то купил на зарплату резидента. Однажды она даже спросила, не хочет ли Пак купить более просторный дом – ведь у него теперь трое детей и хорошо оплачиваемая работа. Пак посмотрел на Сидни долгим удивленным взглядом, а потом спросил: «Зачем?»Пейджер Сидни наконец запищал, отчего сильнее забилось сердце. Она на бегу отстегнула пейджер от пояса и посмотрела на дисплей: 311.6. «Бедный Тай, – подумалось ей. – Чем выше взлетаешь, тем больнее падать». Тай был блестящим хирургом, лучшим хирургом больницы, но никто не может уклониться от утра рокового понедельника. Каждый раз, оказываясь без пейджера, пусть даже на несколько минут, Сидни боялась пропустить вызов и подвести коллег. Но больше всего она боялась пропустить возможность отличиться. Когда однажды профессор спросил ее, что самое худшее в дежурствах через день, Сидни не задумываясь ответила: «Можно пропустить что-нибудь интересное». Она всегда хотела быть первой, незаменимой, надежной, самой лучшей из всех врачей нейрохирургического отделения. Почти все коллеги были вынуждены отвлекаться на жен, мужей, детей – но Сидни не была обременена ничем и считала, что в этом ее сила. Когда начальство начнет искать замену уходящему на пенсию Боссу, Сидни хотела, чтобы ее имя фигурировало в начале списка возможных кандидатов. Пусть даже не повезет с первого раза, но рано или поздно ее все же заметят и не посмеют обойти. Сидни бежала со скоростью, которая свалила бы с ног менее опытного бегуна. Обычно она пробегала милю за семь минут. В каком-то смысле занятия бегом противоречили ее трудовой этике. Она хотела превзойти всех в больнице, а бег отрывал время и силы, отвлекая от этой задачи, как бы быстро она ни бегала. Но с другой стороны, Сидни страшно хотелось придумать какую-нибудь свежую, нетривиальную идею. Из курса психологии в колледже она помнила слова профессора Квотлбома, стареющего хиппи, о том, что самые блестящие озарения посещают нас в те моменты, когда наш ум ничем не занят, – когда мы косим газон, принимаем душ, бегаем. Это было одно из немногих противоречивших интуиции знаний, в которое Сидни твердо уверовала. Если бы только на профессора Квотлбома снизошло озарение и он сменил бы свои протертые до дыр вельветовые брюки. Сидни невольно улыбнулась этому воспоминанию. Она посмотрела на часы. Она бегает уже пятьдесят шесть минут пятнадцать секунд. Пошла восьмая миля из десятимильной дистанции, и чувствует она себя превосходно. Воздух был чист и свеж после прошедшего недавно дождя, и Сидни чувствовала, что могла бы бегать всю ночь. Осталось три мили. Она свернула на Уоштеноу-авеню, пробежала мимо дома 555, отметив про себя, что на четырнадцатом этаже в окнах Тая Вильсона темно. Припомнив расписание, Сидни поняла, что Тай в операционной. Потом она пробежала мимо дома Тины Риджуэй – большого двухэтажного особняка с высокой остроконечной крышей и черными ставнями. Во дворе стоял мини-вэн Риджуэя, но машины Тины на месте не было. Значит, коллега на работе. Сидни нравилось все время быть в курсе того, что происходит в больнице. Но сейчас она отвлеклась и задумалась о том, что происходит между Таем и Тиной. Они все время вместе, а у Сидни было шестое чувство на такие дела. Между двумя врачами явно намечалась близость. Мысль о работе заставила Сидни остановиться и взглянуть на пейджер. Ничего. Ничего удивительного не было и в том, что за последние два года Сидни ни разу не ужинала с мужчиной и не ходила на романтические свидания. Как только в ее кармане начинал пищать пейджер, она тотчас бросала все, чем бы ни занималась, и читала сообщение. Ее последний друг, Росс, зашел так далеко, что даже купил кольцо, которое хотел подарить ей в честь помолвки. Он положил кольцо в карман, когда они отправились в лучший ресторан города – «Путевой обходчик». Росс специально выбрал вечер, когда Сидни могла не дежурить у пейджера и, собственно говоря, не обязана была иметь его при себе. После того как она в седьмой раз ответила по пейджеру и один раз вообще исчезла на полчаса, парень решил, что кольцу лучше остаться в кармане. Сидни так и не поняла, почему вдруг их отношения с Россом безнадежно испортились, но уже прокомпостированные билеты к станции «Замужество» остались в ресторане вместе с пустыми кофейными чашками. Энергично работая ногами, она сбежала вниз по склону холма, в сторону от домов ценою в миллион долларов. Теперь путь лежал в другой квартал – квартал ранчо и обшарпанных домов, квартал, в котором жил Сун Пак. Теперь, став полноправным нейрохирургом, Сун продолжал жить в скромном домике, который когда-то купил на зарплату резидента. Однажды она даже спросила, не хочет ли Пак купить более просторный дом – ведь у него теперь трое детей и хорошо оплачиваемая работа. Пак посмотрел на Сидни долгим удивленным взглядом, а потом спросил: «Зачем?» Тай стоял в операционной, склонившись над раскрытым мозгом двадцатипятилетней женщины. Теперь он знал, что ее зовут Шейла, она учительница и ехала домой после велосипедной прогулки по дорожкам Кенсингтон-парка. Все эти подробности ему рассказал отец Шейлы, пока ее мать, рыдая, сидела рядом с ним, но только когда Тай предложил родителям подписать бланк согласия на операцию, до них в полной мере дошел весь ужас случившегося. Тай положил руки им на плечи и просто сказал: «Не волнуйтесь, я буду работать с ней, как с членом моей семьи». Мать Шейлы вытерла слезы, встала и обняла Тая. Отец тем временем подписал разрешение, которым позволял нейрохирургу работать с мозгом своей дочери любыми инструментами – сверлами, пилами и скальпелями. Выбритая голова была покрыта светло-голубой тканью, прорезь в которой обнажала серое вещество, видневшееся сквозь круглое трепанационное отверстие, высверленное в теменной кости. Таю потребовалось двадцать пять минут, чтобы сделать трепанацию, аккуратно рассечь внешние слои мозга и расширить естественную борозду между лобной и височной долями. Это была одна из труднейших в нейрохирургии операций, но в операционной никто не нервничал. Когда сюда входил Тай Вильсон, все быстро успокаивались, словно этот врач приносил с собой уверенность и порядок. Сейчас синие глаза Тая внимательно рассматривали в микроскоп красно-серую ткань мозга. Ему предстояло удалить аневризму, которая едва не убила сегодня эту молодую женщину и которая убьет ее в течение нескольких дней или недель, если хирург сейчас ее не обезоружит.В операционной было холодно, из невидимого магнитофона доносились звуки гранжа «Просто дыши». Музыку выбрала анестезиолог Микки Мейсон, худенькая, субтильная женщина. Она стояла у головы больной рядом с Таем и следила по многочисленным мониторам за состоянием больной. Обычно хирурги сами выбирали музыку, которая звучит во время операций. Вильсон вообще ничего не слышал и не воспринимал, кроме операционного поля, и поэтому предоставлял право выбора человеку, подающему газ, – так Тай ласково называл анестезиологов. Справа от него стояла операционная сестра перед лотком с инструментами. У противоположного края стола, напротив Тая, стоял ассистент, ловивший каждое движение хирурга, считавшегося лучшим специалистом из всех, когда-либо здесь работавших.Тай рассек плотную, толстую фиброзную оболочку, окружающую мозг, dura mater, машинально произнеся ритуальную шутку: «Ох уж эта твердая мать!» Название наружной оболочки мозга с традиционной латыни переводится на английский действительно как «твердая мать». Шутке этой Тай научился у одного коллеги, старшего резидента, который произносил ее всякий раз, рассекая твердую мозговую оболочку. Этот резидент был теперь профессором Калифорнийского университета в Сан-Франциско. С тех пор Тай выполнил не меньше тысячи операций, но каждый раз говорил: «Ох уж эта твердая мать!» Это был ритуал и дань уважения бывшему наставнику.В микроскоп Тай видел зрительный нерв, толстый белый тяж которого уходил назад, скрываясь в толще мозга, рядом с нервом пролегала сонная артерия – один из самых крупных сосудов, снабжающих кровью головной мозг. По другую сторону артерии проходил тонкий, как ниточка, нерв, такой тонкий, что казался незаметным даже под микроскопом. «Вот он», – прошептал Тай. Между сонной артерией и тонким нервом он нашел то, что искал, – выпячивание стенки артерии, которое лопнуло, приведя к столь катастрофическим последствиям. Теперь аневризма была похожа на большой кровавый пузырь. Как и подозревал Виллануэва, аневризма была настолько велика, что сдавливала этот тонкий глазодвигательный нерв, отчего возбуждение передавалось на ствол мозга, в результате чего расширился один зрачок.Иногда Таю казалось невероятным, как может мозг, такой сложный орган, безошибочно и без сбоев работать у большинства людей, которые за всю жизнь не испытывают с ним никаких проблем. Удивительно, ведь так много разных вещей могут привести к пожизненным катастрофическим последствиям, вывести из равновесия деликатную и нежную структуру мозга, поразить его тончайшие функции. Может лопнуть кровеносный сосуд, и излившаяся из него кровь, залив губчатое вещество, может поразить центры, которые контролируют все функции организма – от дыхания до сознания. Какая-то одна клетка может начать бесконтрольно расти и лишить человека зрения, памяти, а то и жизни. Попадание в кровь плода свинца – от контакта матери с тюбиком старой масляной краски – может на всю жизнь нарушить способность ребенка к обучению. Нехватка серотонина вызовет депрессию, которая может сделать больного инвалидом. Удар по голове может закончиться ушибом ткани мозга и нарушить равновесие, лишить пострадавшего речи или способности к суждению. Если мозгу не хватит допамина, то возникнет дрожательный паралич паркинсонизма. Тяжелая недостаточность витамина В12 может привести к слабоумию. Этот список можно продолжать до бесконечности. Защищенный костным шлемом мозг – это обладающий невероятными способностями орган непостижимой сложности.Однажды, когда Тай учился в резидентуре, один из старших коллег спросил его и еще двух резидентов, выбравших нейрохирургию: почему они решили, что им под силу оперировать «на самой сложной во вселенной структуре»? Эта фраза тоже на всю жизнь запечатлелась в мозгу Тайлера Вильсона: «Самая сложная во вселенной структура».В самом деле, почему? Мысленно он вернулся к сообщению, полученному ранее. Комната 311. Шесть часов утра.…Мать Квинна Макдэниела не спрашивала, почему он решил, что ему хватит квалификации оперировать на мозге ее сына. Она видела перед собой уверенного красивого хирурга, мало того, хирурга такого, каким он должен быть. И это был нейрохирург из базовой больницы с высокой международной репутацией. И она была уверена, что все будет в порядке. Когда Вильсон направился в операционную, миссис Макдэниел окликнула его: «Доктор, будьте с ним осторожны. Он… для меня все». Она произнесла эти слова с улыбкой и гордым выражением лица.Тай внимательно рассматривал аневризму.– Прямую клипсу.– Прямую клипсу, – повторила операционная сестра, вложив в правую руку хирурга небольшой металлический предмет.Женщина, лежавшая перед ним на операционном столе, тоже была для кого-то «всем» – дочерью, женой, матерью. Тай снова вспомнил мать Квинна Макдэниела и вдруг ощутил неведомое ему прежде в операционной чувство – сомнение. Почудилось даже, что здесь появился призрачный незнакомец и склонился над его плечом. Тай вздрогнул. Он никогда не сомневался в своих хирургических навыках, принимал за нечто вполне естественное свое техническое мастерство, спокойствие в критических ситуациях и способность представлять себе развернутую трехмерную конфигурацию мозга. Он видел мозг так, как многие представляют себе кубик Рубика. Тай благодарил судьбу за этот дар и считал, что он всегда будет с ним – вечный и неизменный. Сейчас он впервые задумался: не обманывал ли он себя и других? Может быть, он и не обладает никакими особенными талантами? Об этом можно спросить у Эллисон Макдэниел.Его задумчивость и бездействие нарушили ритм работы операционной бригады. Операционная сестра недоуменно посмотрела на хирурга. Случилось что-то непредвиденное, что-то необычное, а все необычное и неожиданное всегда вызывает тревогу у сестер и ассистентов. Ассистировавший Таю резидент оторвался от своего микроскопа и вопросительно посмотрел на оперирующего хирурга, не понимая, что собирается делать маэстро.– Нэнси, я думаю, что лучше наложить окончатую клипсу. – Тай вернул операционной сестре клипсу и получил взамен другую.– Как думаете, Джейсон, окончатая здесь будет лучше? – Вопрос застал резидента врасплох. Это было приблизительно то же самое, как если бы капитан команды спросил сидящего на скамье запасных желторотого мальчишку, как спасти игру, до конца которой осталось две минуты.– Да, Тай, я уверен, что окончатая клипса здесь подходит больше.Тай помедлил, потом кивнул. Операционная сестра подала ему инструмент, и Тай мысленно перевел дыхание. Пока он считал до десяти, его правая рука установила клипсу на аневризме. Все остальные движения большим и указательным пальцами слились в одно неуловимое, молниеносное действие. Клипса встала на место идеально.Дальше операция прошла без особенностей. Тай вышел из операционной, ощущая усталость, которой не должен был чувствовать после такой в общем-то заурядной операции. На психику давили два фактора: испытанное в операционной сомнение и полученное на пейджер сообщение. Сомнение беспокоило его, но не сильно, и он попытался отогнать это докучное, но, в сущности, глупое и неуместное чувство. Это какая-то случайность, прихоть. Он никогда не испытывал сомнений и, вероятно, не будет испытывать впредь. Вот с сообщением все гораздо хуже. Завтра придется отвечать за Квинна Макдэниела, а к этому надо подготовиться. Самое главное – это хорошо выспаться. Но, снимая операционный костюм и бросая его в корзину с грязным бельем, Вильсон понимал, что даже давившая на плечи усталость не сможет заставить его уснуть. О том, чтобы выспаться, не может быть и речи. Комната 311. Шесть часов утра. Выбритая голова была покрыта светло-голубой тканью, прорезь в которой обнажала серое вещество, видневшееся сквозь круглое трепанационное отверстие, высверленное в теменной кости. Таю потребовалось двадцать пять минут, чтобы сделать трепанацию, аккуратно рассечь внешние слои мозга и расширить естественную борозду между лобной и височной долями. Это была одна из труднейших в нейрохирургии операций, но в операционной никто не нервничал. Когда сюда входил Тай Вильсон, все быстро успокаивались, словно этот врач приносил с собой уверенность и порядок. Сейчас синие глаза Тая внимательно рассматривали в микроскоп красно-серую ткань мозга. Ему предстояло удалить аневризму, которая едва не убила сегодня эту молодую женщину и которая убьет ее в течение нескольких дней или недель, если хирург сейчас ее не обезоружит. В операционной было холодно, из невидимого магнитофона доносились звуки гранжа «Просто дыши». Музыку выбрала анестезиолог Микки Мейсон, худенькая, субтильная женщина. Она стояла у головы больной рядом с Таем и следила по многочисленным мониторам за состоянием больной. Обычно хирурги сами выбирали музыку, которая звучит во время операций. Вильсон вообще ничего не слышал и не воспринимал, кроме операционного поля, и поэтому предоставлял право выбора человеку, подающему газ, – так Тай ласково называл анестезиологов. Справа от него стояла операционная сестра перед лотком с инструментами. У противоположного края стола, напротив Тая, стоял ассистент, ловивший каждое движение хирурга, считавшегося лучшим специалистом из всех, когда-либо здесь работавших. Тай рассек плотную, толстую фиброзную оболочку, окружающую мозг, dura mater, машинально произнеся ритуальную шутку: «Ох уж эта твердая мать!» Название наружной оболочки мозга с традиционной латыни переводится на английский действительно как «твердая мать». Шутке этой Тай научился у одного коллеги, старшего резидента, который произносил ее всякий раз, рассекая твердую мозговую оболочку. Этот резидент был теперь профессором Калифорнийского университета в Сан-Франциско. С тех пор Тай выполнил не меньше тысячи операций, но каждый раз говорил: «Ох уж эта твердая мать!» Это был ритуал и дань уважения бывшему наставнику. В микроскоп Тай видел зрительный нерв, толстый белый тяж которого уходил назад, скрываясь в толще мозга, рядом с нервом пролегала сонная артерия – один из самых крупных сосудов, снабжающих кровью головной мозг. По другую сторону артерии проходил тонкий, как ниточка, нерв, такой тонкий, что казался незаметным даже под микроскопом. «Вот он», – прошептал Тай. Между сонной артерией и тонким нервом он нашел то, что искал, – выпячивание стенки артерии, которое лопнуло, приведя к столь катастрофическим последствиям. Теперь аневризма была похожа на большой кровавый пузырь. Как и подозревал Виллануэва, аневризма была настолько велика, что сдавливала этот тонкий глазодвигательный нерв, отчего возбуждение передавалось на ствол мозга, в результате чего расширился один зрачок. Иногда Таю казалось невероятным, как может мозг, такой сложный орган, безошибочно и без сбоев работать у большинства людей, которые за всю жизнь не испытывают с ним никаких проблем. Удивительно, ведь так много разных вещей могут привести к пожизненным катастрофическим последствиям, вывести из равновесия деликатную и нежную структуру мозга, поразить его тончайшие функции. Может лопнуть кровеносный сосуд, и излившаяся из него кровь, залив губчатое вещество, может поразить центры, которые контролируют все функции организма – от дыхания до сознания. Какая-то одна клетка может начать бесконтрольно расти и лишить человека зрения, памяти, а то и жизни. Попадание в кровь плода свинца – от контакта матери с тюбиком старой масляной краски – может на всю жизнь нарушить способность ребенка к обучению. Нехватка серотонина вызовет депрессию, которая может сделать больного инвалидом. Удар по голове может закончиться ушибом ткани мозга и нарушить равновесие, лишить пострадавшего речи или способности к суждению. Если мозгу не хватит допамина, то возникнет дрожательный паралич паркинсонизма. Тяжелая недостаточность витамина В12 может привести к слабоумию. Этот список можно продолжать до бесконечности. Защищенный костным шлемом мозг – это обладающий невероятными способностями орган непостижимой сложности. Однажды, когда Тай учился в резидентуре, один из старших коллег спросил его и еще двух резидентов, выбравших нейрохирургию: почему они решили, что им под силу оперировать «на самой сложной во вселенной структуре»? Эта фраза тоже на всю жизнь запечатлелась в мозгу Тайлера Вильсона: «Самая сложная во вселенной структура». В самом деле, почему? Мысленно он вернулся к сообщению, полученному ранее. Комната 311. Шесть часов утра. …Мать Квинна Макдэниела не спрашивала, почему он решил, что ему хватит квалификации оперировать на мозге ее сына. Она видела перед собой уверенного красивого хирурга, мало того, хирурга такого, каким он должен быть. И это был нейрохирург из базовой больницы с высокой международной репутацией. И она была уверена, что все будет в порядке. Когда Вильсон направился в операционную, миссис Макдэниел окликнула его: «Доктор, будьте с ним осторожны. Он… для меня все». Она произнесла эти слова с улыбкой и гордым выражением лица. Тай внимательно рассматривал аневризму. – Прямую клипсу. – Прямую клипсу, – повторила операционная сестра, вложив в правую руку хирурга небольшой металлический предмет. Женщина, лежавшая перед ним на операционном столе, тоже была для кого-то «всем» – дочерью, женой, матерью. Тай снова вспомнил мать Квинна Макдэниела и вдруг ощутил неведомое ему прежде в операционной чувство – сомнение. Почудилось даже, что здесь появился призрачный незнакомец и склонился над его плечом. Тай вздрогнул. Он никогда не сомневался в своих хирургических навыках, принимал за нечто вполне естественное свое техническое мастерство, спокойствие в критических ситуациях и способность представлять себе развернутую трехмерную конфигурацию мозга. Он видел мозг так, как многие представляют себе кубик Рубика. Тай благодарил судьбу за этот дар и считал, что он всегда будет с ним – вечный и неизменный. Сейчас он впервые задумался: не обманывал ли он себя и других? Может быть, он и не обладает никакими особенными талантами? Об этом можно спросить у Эллисон Макдэниел. Его задумчивость и бездействие нарушили ритм работы операционной бригады. Операционная сестра недоуменно посмотрела на хирурга. Случилось что-то непредвиденное, что-то необычное, а все необычное и неожиданное всегда вызывает тревогу у сестер и ассистентов. Ассистировавший Таю резидент оторвался от своего микроскопа и вопросительно посмотрел на оперирующего хирурга, не понимая, что собирается делать маэстро. – Нэнси, я думаю, что лучше наложить окончатую клипсу. – Тай вернул операционной сестре клипсу и получил взамен другую. – Как думаете, Джейсон, окончатая здесь будет лучше? – Вопрос застал резидента врасплох. Это было приблизительно то же самое, как если бы капитан команды спросил сидящего на скамье запасных желторотого мальчишку, как спасти игру, до конца которой осталось две минуты. – Да, Тай, я уверен, что окончатая клипса здесь подходит больше. Тай помедлил, потом кивнул. Операционная сестра подала ему инструмент, и Тай мысленно перевел дыхание. Пока он считал до десяти, его правая рука установила клипсу на аневризме. Все остальные движения большим и указательным пальцами слились в одно неуловимое, молниеносное действие. Клипса встала на место идеально. Глава 4 В комнате 311 было полутемно. Верхний свет горел только над узкой площадкой перед рядами стульев, расставленных в этой небольшой аудитории. В пятне света стоял Тай Вильсон. Одетый в голубую операционную форму и накрахмаленный белоснежный халат, сцепив за спиной руки, Тай был, казалось, совершенно спокоен – как будто в это раннее утро понедельника он пришел сюда поболтать с хорошим приятелем. На левом нагрудном кармане халата были аккуратно вышиты его имя и фамилия, а ниже значилось: «Отделение нейрохирургии». В карманах ничего не было. На самом деле ни о каком спокойствии не могло быть и речи. Тая тошнило от адреналина, гулявшего в крови и сжимавшего артерии, несущие кровь к желудку. Он изо всех сил старался выровнять дыхание: вдох – носом, выдох – ртом. Но дышал все равно часто и, еще не начав говорить, вспотел. Крупные капли выступили на лбу. Это была тысячи раз описанная реакция, свойственная всем без исключения животным, в том числе и людям, реакция борьбы или бегства. «Апокринный пот», – подумалось вдруг Таю. Этот термин из студенческого прошлого вдруг непостижимым образом всплыл в памяти. Да, есть два типа потовых желез: экзокринные – выделяющие благотворный, охлаждающий пот физического труда, и апокринные – выжимающие из организма пот под действием гормонов страха. Сейчас у него работали именно апокринные железы. Собаки издалека чуют запах страха и отчаяния. Женщины тоже обладают этой способностью – это Тай знал не из книг, а из личных наблюдений. Ему приходилось видеть своих друзей, соучеников, университетских однокашников – умных, здравомыслящих людей – источавшими запах отчаяния, и женщины чуяли этот запах, прежде чем друзья успевали открыть рот. Тай был уверен, что сейчас и от него исходит этот душок страха и обонятельные луковицы коллег, сидящих в первых трех рядах, буквально купаются в этом аромате апокринного пота. Он впервые был здесь не хладнокровным наблюдателем, а главным героем под горячим светом софитов. Тайлером Вильсоном овладело безумное, иррациональное желание вылететь за дверь, опрометью сбежать по лестнице, повернуть налево, пробежать мимо аптеки и магазина подарков, пересечь выложенный мрамором вестибюль и рвануть через вращающиеся двери выхода прочь от двенадцатиэтажного здания больницы, оторваться от него, как отрывается от Земли ракета, преодолевшая силу земного тяготения. Прочь отсюда, от кладовых, от курящих больных онкологического легочного отделения с их капельницами и кислородными приборами, от комнат ожидания с застывшими в тревоге родственниками и случайными сочувствующими. Он пробежит мимо дремлющего за столом охранника Стэна, мимо женщин с тележками, развозящих по больнице все на свете – от пончиков до китайской лапши. Вперед, вперед, в гараж. Там он заведет «астон» и, не оглядываясь, поедет по федеральной трассе на юг. Наверняка в Мексике, Коста-Рике или Чили найдется больница, где оценят его квалификацию и не обратят внимания на плохой испанский. Тай почти явственно увидел себя работающим в другом месте. Не важно в каком. Но это смутное видение так и не стало отчетливым. Он никогда не будет играть в игры неудачников. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, мышцы набухли от прилива крови. Вильсон принялся нетерпеливо постукивать ногой об пол. Как бы ни хотелось убежать, такой возможности у него не было. Он сам выбрал Челси, потому что здесь регулярно, по утрам в понедельник, разбирали неудачные полеты. Тай окинул взглядом комнату 311. Она была заполнена врачами хирургических отделений, коллегами, собратьями по цеху. В амфитеатре было не меньше шестидесяти человек. На разборы ходили все, кто имел на это право. Многие отхлебывали кофе из больших картонных стаканов, но все смотрели на него не отрываясь. Наверное, коллеги не верили своим глазам: Тай Вильсон стоял там, где не хотел бы оказаться ни один врач больницы, и ждал своей очереди объяснить допущенную ошибку. Это место перед рядами стульев было предназначено только для тех, кто по трагическому недосмотру совершил непоправимую ошибку. В первом ряду сидели Тина, Сидни и Пак. Лицо Тины было хмурым, она изо всех сил пыталась ободряюще улыбнуться Таю, но улыбка выходила кривой и неестественной. Конечно, был здесь – в середине первого ряда – и главный хирург больницы, Босс, доктор Хардинг Л. Хутен. Выглядел он строго и официально – в узких бифокальных очках и при галстуке-бабочке. Хутен, видимо, специально назначил такое неудобное время для разборов – в шесть утра – только для того, чтобы показать, кто здесь босс. Самому Хутену сегодня пришлось встать еще раньше, чтобы приготовиться к назначенной на сегодня операции по разделению сиамских близнецов. Убранство комнаты 311 едва ли заслуживает отдельного описания. В отличие от нейрохирургического отделения здесь не было никакой роскоши. Ковер был во многих местах вытерт едва ли не до дыр, многие стулья жалобно скрипели под тяжестью сидевших на них хирургов. Но именно этот небольшой зал, о существовании которого не догадывались многие работавшие в больнице врачи, притягивал к Челси первоклассных хирургов. Вероятно, это было то же чувство, которое притягивает ортопедов с красными дипломами к больницам Рочестера, Миннесоты или к клинике Мэйо. Хирурги тянулись в Челси, а не в другие клиники, где не слишком строго спрашивали за ошибки и платили более щедрую зарплату. Комната 311 была тем местом, где им напоминали о высочайших стандартах. Спрашивать врачей о том, почему они выбирают суровость нелицеприятных разборов всех случаев осложнений и смертей, – это все равно что спрашивать настоящих солдат, почему они стремятся попасть в школу рейнджеров. Жизнь полна компромиссов, можно выбирать и удобные пути. Можно размывать грани и срезать острые углы. Почему и в самом деле не выбрать место, где с тебя не спросят за недосмотры и лень? Зачем стремиться туда, где не удовлетворяются просто хорошей работой? Именно это и привлекало к Челси лучших врачей. Эта больница не была комбинатом, напичканным техникой. Здесь не было избытка украшений и свистков – новейших сканеров и лазеров, о которых горделиво пишут в своих рекламах другие больницы. Не прельщал Челси и местоположением. Чем он прельщал, так это комнатой 311. Тай все это прекрасно знал. Его обхаживали, стремясь заполучить, многие лучшие больницы. Университетская клиника в Лос-Анджелесе даже подарила ему абонементы в первый ряд на игры «Лос-Анджелес лейкерс». За счет Корнельской больницы Вейля он бесплатно летал в Нью-Йорк на «Гольфстриме». Но он отказался от этих возможностей и остановил выбор на Челси. В триста одиннадцатой комнате врачи и ученые находили в себе мужество критиковать себя и друг друга, выявлять ошибки, которые в других случаях оставались бы незамеченными, и в результате Челси двигал науку быстрее, чем другие медицинские центры. Разборы по понедельникам служили источниками лучших в мире публикаций в медицинских журналах. В Челси работали лучшие врачи, и им нравилось сознавать себя лучшими. Правда, этот интеллектуальный, но варварский ритуал требовал невинных жертв, и их приносили – такова неизбежная цена высокого врачебного искусства. Обсуждение ошибок, осложнений и смертей часто превращалось в суровое испытание даже для бывалых и видавших виды хирургов. Здесь раскрывались личности – прямые и искренние, боязливые и осторожные. Некоторые с готовностью обвиняли во всем анестезиологов, вспомогательные службы – кого угодно, только не себя. Другие устраивали представления, насыщенные черным медицинским юмором. Подчас обсуждение превращалось в схватку, когда хирурги вели себя немногим лучше, чем члены одной из соперничающих уличных банд. Эти разборы были примечательны не только тяжестью обсуждаемых случаев, но и человеческими драмами, которые могли за ними последовать. Никто так не следил за соблюдением правил больницы, как Босс – Хардинг Хутен. С виду это был настоящий денди с его галстуками-бабочками и копной густых седых волос, но если считать его подчиненных взводом солдат, то он был для них въедливым и придирчивым унтером. Он часто без предупреждения появлялся в послеоперационных палатах, а иногда и в операционных, чтобы удостовериться, что все идет по правилам, принятым в Челси. Он ругал медсестер за то, что они оставляли на постах истории болезни, где в них мог заглянуть кто угодно; за то, что они отвлекались, раскладывая лекарства, рискуя ошибиться. Однажды он одернул врача, часто назначавшего катетеризацию мочевого пузыря, так как это увеличивало риск инфекции. Он разносил хирургов за то, что они доверяли фельдшерам сортировать по важности вызовы к неотложным больным. Однажды он даже отчитал санитара, который, по мнению Хутена, недостаточно старательно тер пол шваброй. «Ты возишь тряпкой так, как будто красишь пол, а его надо мыть! В больнице должно быть чисто». С этими словами Хутен вырвал швабру из рук санитара и начал оттирать пол. Он мыл его до тех пор, пока санитар не отобрал у него свой инвентарь. «Все, что мы здесь делаем, должно быть направлено на лечение больных. Чистота помогает людям выздоравливать». Он произнес это так громко, чтобы его слышали все, кто был в это время поблизости. Сотрудники останавливались, чтобы посмотреть на главного хирурга, моющего шваброй пол, а потом, опустив глаза, шли дальше, понимая, что и сами часто нарушали правила, а выслушивать неприятные замечания им не хотелось.Тай попытался представить себе Хутена со шваброй, но из этого ничего не вышло. Он никак не мог успокоить дыхание, сердце бешено стучало, мысли метались. Он опять постарался сосредоточиться на дыхании, медленно, через нос вдохнул. Воздух омыл верхнечелюстную, потом решетчатую пазуху… «Прекрати панику!» – приказал себе Вильсон. Выдох ртом. Он медленно выдохнул.Во время студенческих каникул Тай прыгал с парашютом в Сан-Хуане-Капистрано и плавал с аквалангом в кишащем акулами море у берегов Багамских островов. Несколько раз ему случалось пережить невероятный страх, сменившийся невероятной радостью от того, что удалось избежать смертельной опасности. «Ничто не заставляет чувствовать себя живым сильнее, чем ощущение близости смерти», – сказал однажды его друг. Так вышло, что это был его единственный друг. Трагедия и ирония судьбы: несколько лет назад этот друг покончил с собой. Тай вздрогнул и попытался отогнать эту мысль. Все его прыжки с парашютом, все приключения с акулами не подготовили его к сегодняшнему испытанию. Необходимость впервые в жизни предстать перед судом товарищей и коллег вызывала не просто страх, а неподдельный ужас. Как отнесутся коллеги к тому, что случилось, как будут они его судить? На этих разборах ценили только искренность и беспристрастность и отвергали амбиции.Тай сделал еще один глубокий вдох, стараясь восстановить циркуляцию «ва», и медленно, словно подбирая слова, заговорил:– Около пятнадцати часов тридцати минут двадцать третьего октября меня вызвали в приемное отделение для осмотра одиннадцатилетнего мальчика.Тай замолчал, вдруг живо представив себе Квинна Макдэниела. На вид мальчик был абсолютно здоров. Волосы и кожа буквально лучились той жизненной силой, какая бывает отпущена человеку только в юности. На губах мальчика играла лукавая улыбка, а яркие веснушки просто кричали, что их владелец почти все время проводит на открытом воздухе. Под мышкой Квинн держал футбольный мяч, а когда он шел по коридору к смотровому кабинету, бутсы четко стучали по линолеуму. Тай тогда подумал, что если у него будет когда-нибудь сын, то он обязательно должен быть похож на этого парня. Мальчишка просто источал радость жизни. Здоровье сочилось из всех пор, и Таю стало непонятно, зачем его вообще сюда вызвали.– Мальчика привезли в больницу после того, как он во время игры в футбол столкнулся с другим игроком и они ударились головами. При осмотре не было выявлено никаких отклонений. Давление, пульс, дыхание – все было в норме. Мальчик производил впечатление совершенно здорового, тренированного подростка, – продолжал Тай, обращаясь к собравшимся хирургам. Он вдруг вспомнил прочитанную когда-то фразу: если сможешь сохранить здоровье и жизнелюбие одиннадцатилетнего ребенка, то проживешь тысячу двести лет! Но этот мальчик уже не проживет!После осмотра Тай и врач приемного отделения, Макс Голдман, вызвавший его, отошли от мальчика и его матери. Перед тем как вызвать нейрохирурга, врач отделения сделал мальчику КТ – не потому, что ожидал что-то увидеть, а просто чтобы на всякий случай прикрыть задницу – так он объяснил свои действия Вильсону.– Понимаю, выглядит он совершенно здоровым, – тихо, чтобы его не слышал никто, кроме Тая, сказал Голдман, – но на снимках я увидел нечто такое, что вам следовало бы на них взглянуть.С этими словами Голдман повел Вильсона в темную комнатку, где светился компьютерный экран. Врач сел за компьютер, набрал что-то на клавиатуре и начал показывать Таю один снимок за другим.– Я не мог поверить своим глазам, – продолжал Тай. – Я дважды сверил фамилию мальчика с номером снимка, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. У мальчика была большая, похожая на злокачественную, опухоль в левой височной доле. – Вильсон помолчал, перевел дыхание и снова заговорил: – В тот момент я принял решение об экстренной операции, так как, по моему мнению, мальчику в любой момент угрожала внезапная смерть.– Доктор Вильсон, вам не пришло в голову, что перед операцией стоило бы назначить какие-то дополнительные анализы? – едко спросил Хутен.– Нет, сэр, – ответил Вильсон.– Вы не посчитали нужным показать снимки другим авторитетным коллегам? – спросил кто-то из темноты зала. Спросивший особо подчеркнул слово «авторитетным», словно хотел дать понять, как низко ценит других нейрохирургов Тайлер Вильсон.– Нет, – ответил Вильсон и посмотрел в сторону невидимки. С ярко освещенного места, где он стоял, было трудно разглядеть сидящих в задних рядах. С Хутеном проблем не было – он сидел в трех шагах от Тая.– Почему вы не обратились за помощью, доктор Вильсон? – спросил Хутен.– Я не думал, что она мне понадобится.– Вы не думали, что она вам понадобится, – четко и раздельно произнес Хутен. Таю показалось, что слова эти свинцовой тяжестью повисли в воздухе. – Вы решаетесь на опасную для жизни больного операцию и не считаете нужным ни с кем посоветоваться? Не считаете нужным послушать мнение других коллег?– Это несомненная ошибка, – пробормотал кто-то в задних рядах.Тай ждал такой реплики разве что от Суна Пака, но Сун молча сидел в первом ряду, положив ногу на ногу. Он явно был чем-то расстроен и нервно потирал виски. Тай ожидал, что Сун будет радостно улыбаться – еще бы, единственный соперник, фаворит, вдруг так неудачно споткнулся. Но и без Пака настроение аудитории на глазах оборачивалось против Тая Вильсона.– Как насчет простого анамнеза жизни? Вы могли собрать его, прежде чем вскрывать череп ребенка? – снова заговорил Хутен. «Ведет себя как инквизитор», – подумалось Таю. – Если вы пренебрегли помощью коллег, то кто мешал вам обратиться за помощью к больному или к его матери?– Теперь я понимаю, что был не прав.Тай видел, куда клонит Хутен со своими вопросами. Шеф хотел, чтобы до всех дошла необходимость коллегиальных решений, и только потом собирался заняться сутью ошибки Вильсона.– Анамнез не был собран, – подытожил Хутен и взмахом руки приглушил ропот, поднявшийся в аудитории. – Продолжайте, доктор Вильсон.Казнь должна быть публичной, и Хутен дал Таю веревку. На которой тот мог теперь самостоятельно повеситься. «Да, я проявил самоуверенность», – подумал Тай. Ему не раз говорили, что в больнице нет ему равных по хирургической технике. Он никогда не сомневался в себе, но теперь эта уверенность пошатнулась. Но не в технических навыках, а в способности к суждению. Что бы произошло, если бы он отложил операцию?– Я решил выполнить левостороннюю краниотомию, а речевую область картировать при бодрствующем состоянии больного, – продолжал Тай. – Установив иммобилизующие спицы в правой лобной области и в левой затылочной области, я попросил анестезиологов разбудить мальчика.…Во время операции сестры должны были периодически проверять сохранность речи, предъявляя больному рисунки предметов, которые мальчик должен был вслух называть. Мальчик лежал на правом боку. Он открыл глаза, немного испугался, но, увидев Тая, улыбнулся.– Знаешь, я не сказал тебе… но я всегда хотел стать нейрохирургом, когда вырасту… – Речь мальчика была невнятной из-за лекарств. Квинн Макдэниел помолчал, потом добавил: – Или пожарным…Воспоминание было невыносимым. Тай покашлял, чтобы удержать подступившие к глазам слезы.– Я сделал разрез от края скуловой кости перед левым ухом до средней линии. Трепанация была выполнена без особенностей.– Как чувствовал себя больной на этом этапе операции? – резко спросил Хутен.– Не было никаких проблем, сэр. Мальчик был в сознании и разговаривал с анестезиологом.– Мальчик не испытывал боли?– Нет, сэр. Он говорил, что чувствует неприятное давление на голову, когда я высверливал отверстия, но это в порядке вещей.– Кровоточили ли ткани при рассечении скальпа?Тай кивнул:– Да, кровотечение было, но я легко справился с ним – электрокаутером и клипсами.– Продолжайте, – скомандовал Хутен.Мысленно Тай снова перенесся в операционную. Тогда он взглянул на висевшие на стене часы и отметил время: двадцать три часа тридцать четыре минуты. «Отлично, – подумал он, – пора удалять опухоль». Но это была не простая опухоль…– Увидев опухоль, я сразу понял, что она злокачественная, – сказал Тай аудитории. – Отростки опухоли проникали глубоко в ткани мозга, а сама опухоль имела насыщенно красный цвет.В тот момент Тай ощутил жуткий, непередаваемый ужас. Он понимал, что мальчик вскоре умрет от этой опухоли. Медицинская наука не настолько совершенна, чтобы спасти его. Единственное, что он может сделать, – это удалить видимую часть опухоли и дать мальчику и его матери еще немного времени. Тай уже начал думать, что он скажет матери, Эллисон Макдэниел. Придется сказать, что ее ненаглядный малыш проживет еще год, от силы два, а потом начнет медленно и мучительно умирать – теряя живой разум и истаивая на ее глазах.– Я начал удалять опухоль, – продолжал Тай, глядя в глаза Суна Пака, – и вот тогда началось кровотечение. Оно было более массивным, чем я ожидал. – Голос Тая дрогнул. Хирурги смотрели на него во все глаза. Казалось, Тина Риджуэй сейчас вскочит с места.Молчание нарушил Хутен. Он заговорил спокойным, размеренным тоном, в котором слышалась таосновательность, с какой закрывается хорошо сделанная дверь.– Мы все крепки задним умом, доктор Вильсон. Расскажите нам, что вы могли бы выяснить, если бы тщательно собрали анамнез? – В аудитории повисла мертвая тишина. У Тая подкашивались колени. Ему нечего было сказать в свое оправдание.– Мальчик был здоров, как и его мать. Мать не страдала ни хроническими, ни наследственными заболеваниями.– А отец?– Отец не жил с семьей. Мальчик его даже не знал. Я не думал…– Вы. Никогда. Не должны. Думать, – резко перебил его Хутен. Слова его прозвучали как страшное заклинание. Он махнул рукой в сторону собравшихся хирургов: – Я хочу. Чтобы все это поняли. Мы – целители, но мы, при этом клиницисты и ученые, мы должны придерживаться испытанных методов клинического анализа. У нас есть такие методы. И вот что случается, когда мы начинаем думать. – Хутен повернулся к Таю. – Позвольте еще раз задать вам прежний вопрос, доктор Вильсон. Что бы вы выяснили, если бы перед операцией собрали подробный анамнез, не только мальчика и матери, но и биологического отца?В этот момент Тай был готов возненавидеть Хутена, но не смог. Старый врач был во всем прав. Тай понимал, что совершил роковую ошибку и цену этой ошибки невозможно ничем оправдать. Мальчик умер раньше, чем должен был умереть.– Итак, мы слушаем вас, доктор Вильсон.– Я бы выяснил, что у мальчика была пятидесятипроцентная вероятность болезни Виллебранда, а значит, была опасность массивного, не поддающегося контролю кровотечения. Я бы выяснил…В этот момент распахнулась задняя дверь аудитории. Тай умолк на полуслове, все хирурги оглянулись. В проеме возник мощный силуэт Джорджа Виллануэвы. Он прошел к первому ряду, потрепал по плечу Тину Риджуэй и посмотрел на Босса.– Я ничего не пропустил? Этот красавчик уже объяснил, как он убил ребенка? «Все, что мы здесь делаем, должно быть направлено на лечение больных. Чистота помогает людям выздоравливать». Он произнес это так громко, чтобы его слышали все, кто был в это время поблизости. Сотрудники останавливались, чтобы посмотреть на главного хирурга, моющего шваброй пол, а потом, опустив глаза, шли дальше, понимая, что и сами часто нарушали правила, а выслушивать неприятные замечания им не хотелось. Тай попытался представить себе Хутена со шваброй, но из этого ничего не вышло. Он никак не мог успокоить дыхание, сердце бешено стучало, мысли метались. Он опять постарался сосредоточиться на дыхании, медленно, через нос вдохнул. Воздух омыл верхнечелюстную, потом решетчатую пазуху… «Прекрати панику!» – приказал себе Вильсон. Выдох ртом. Он медленно выдохнул. Во время студенческих каникул Тай прыгал с парашютом в Сан-Хуане-Капистрано и плавал с аквалангом в кишащем акулами море у берегов Багамских островов. Несколько раз ему случалось пережить невероятный страх, сменившийся невероятной радостью от того, что удалось избежать смертельной опасности. «Ничто не заставляет чувствовать себя живым сильнее, чем ощущение близости смерти», – сказал однажды его друг. Так вышло, что это был его единственный друг. Трагедия и ирония судьбы: несколько лет назад этот друг покончил с собой. Тай вздрогнул и попытался отогнать эту мысль. Все его прыжки с парашютом, все приключения с акулами не подготовили его к сегодняшнему испытанию. Необходимость впервые в жизни предстать перед судом товарищей и коллег вызывала не просто страх, а неподдельный ужас. Как отнесутся коллеги к тому, что случилось, как будут они его судить? На этих разборах ценили только искренность и беспристрастность и отвергали амбиции. Тай сделал еще один глубокий вдох, стараясь восстановить циркуляцию «ва», и медленно, словно подбирая слова, заговорил: – Около пятнадцати часов тридцати минут двадцать третьего октября меня вызвали в приемное отделение для осмотра одиннадцатилетнего мальчика. Тай замолчал, вдруг живо представив себе Квинна Макдэниела. На вид мальчик был абсолютно здоров. Волосы и кожа буквально лучились той жизненной силой, какая бывает отпущена человеку только в юности. На губах мальчика играла лукавая улыбка, а яркие веснушки просто кричали, что их владелец почти все время проводит на открытом воздухе. Под мышкой Квинн держал футбольный мяч, а когда он шел по коридору к смотровому кабинету, бутсы четко стучали по линолеуму. Тай тогда подумал, что если у него будет когда-нибудь сын, то он обязательно должен быть похож на этого парня. Мальчишка просто источал радость жизни. Здоровье сочилось из всех пор, и Таю стало непонятно, зачем его вообще сюда вызвали. – Мальчика привезли в больницу после того, как он во время игры в футбол столкнулся с другим игроком и они ударились головами. При осмотре не было выявлено никаких отклонений. Давление, пульс, дыхание – все было в норме. Мальчик производил впечатление совершенно здорового, тренированного подростка, – продолжал Тай, обращаясь к собравшимся хирургам. Он вдруг вспомнил прочитанную когда-то фразу: если сможешь сохранить здоровье и жизнелюбие одиннадцатилетнего ребенка, то проживешь тысячу двести лет! Но этот мальчик уже не проживет! После осмотра Тай и врач приемного отделения, Макс Голдман, вызвавший его, отошли от мальчика и его матери. Перед тем как вызвать нейрохирурга, врач отделения сделал мальчику КТ – не потому, что ожидал что-то увидеть, а просто чтобы на всякий случай прикрыть задницу – так он объяснил свои действия Вильсону. – Понимаю, выглядит он совершенно здоровым, – тихо, чтобы его не слышал никто, кроме Тая, сказал Голдман, – но на снимках я увидел нечто такое, что вам следовало бы на них взглянуть. С этими словами Голдман повел Вильсона в темную комнатку, где светился компьютерный экран. Врач сел за компьютер, набрал что-то на клавиатуре и начал показывать Таю один снимок за другим. – Я не мог поверить своим глазам, – продолжал Тай. – Я дважды сверил фамилию мальчика с номером снимка, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. У мальчика была большая, похожая на злокачественную, опухоль в левой височной доле. – Вильсон помолчал, перевел дыхание и снова заговорил: – В тот момент я принял решение об экстренной операции, так как, по моему мнению, мальчику в любой момент угрожала внезапная смерть. – Доктор Вильсон, вам не пришло в голову, что перед операцией стоило бы назначить какие-то дополнительные анализы? – едко спросил Хутен. – Нет, сэр, – ответил Вильсон. – Вы не посчитали нужным показать снимки другим авторитетным коллегам? – спросил кто-то из темноты зала. Спросивший особо подчеркнул слово «авторитетным», словно хотел дать понять, как низко ценит других нейрохирургов Тайлер Вильсон. – Нет, – ответил Вильсон и посмотрел в сторону невидимки. С ярко освещенного места, где он стоял, было трудно разглядеть сидящих в задних рядах. С Хутеном проблем не было – он сидел в трех шагах от Тая. – Почему вы не обратились за помощью, доктор Вильсон? – спросил Хутен. – Я не думал, что она мне понадобится. – Вы не думали, что она вам понадобится, – четко и раздельно произнес Хутен. Таю показалось, что слова эти свинцовой тяжестью повисли в воздухе. – Вы решаетесь на опасную для жизни больного операцию и не считаете нужным ни с кем посоветоваться? Не считаете нужным послушать мнение других коллег? – Это несомненная ошибка, – пробормотал кто-то в задних рядах. Тай ждал такой реплики разве что от Суна Пака, но Сун молча сидел в первом ряду, положив ногу на ногу. Он явно был чем-то расстроен и нервно потирал виски. Тай ожидал, что Сун будет радостно улыбаться – еще бы, единственный соперник, фаворит, вдруг так неудачно споткнулся. Но и без Пака настроение аудитории на глазах оборачивалось против Тая Вильсона. – Как насчет простого анамнеза жизни? Вы могли собрать его, прежде чем вскрывать череп ребенка? – снова заговорил Хутен. «Ведет себя как инквизитор», – подумалось Таю. – Если вы пренебрегли помощью коллег, то кто мешал вам обратиться за помощью к больному или к его матери? – Теперь я понимаю, что был не прав. Тай видел, куда клонит Хутен со своими вопросами. Шеф хотел, чтобы до всех дошла необходимость коллегиальных решений, и только потом собирался заняться сутью ошибки Вильсона. – Анамнез не был собран, – подытожил Хутен и взмахом руки приглушил ропот, поднявшийся в аудитории. – Продолжайте, доктор Вильсон. Казнь должна быть публичной, и Хутен дал Таю веревку. На которой тот мог теперь самостоятельно повеситься. «Да, я проявил самоуверенность», – подумал Тай. Ему не раз говорили, что в больнице нет ему равных по хирургической технике. Он никогда не сомневался в себе, но теперь эта уверенность пошатнулась. Но не в технических навыках, а в способности к суждению. Что бы произошло, если бы он отложил операцию? – Я решил выполнить левостороннюю краниотомию, а речевую область картировать при бодрствующем состоянии больного, – продолжал Тай. – Установив иммобилизующие спицы в правой лобной области и в левой затылочной области, я попросил анестезиологов разбудить мальчика. …Во время операции сестры должны были периодически проверять сохранность речи, предъявляя больному рисунки предметов, которые мальчик должен был вслух называть. Мальчик лежал на правом боку. Он открыл глаза, немного испугался, но, увидев Тая, улыбнулся. – Знаешь, я не сказал тебе… но я всегда хотел стать нейрохирургом, когда вырасту… – Речь мальчика была невнятной из-за лекарств. Квинн Макдэниел помолчал, потом добавил: – Или пожарным… Воспоминание было невыносимым. Тай покашлял, чтобы удержать подступившие к глазам слезы. – Я сделал разрез от края скуловой кости перед левым ухом до средней линии. Трепанация была выполнена без особенностей. – Как чувствовал себя больной на этом этапе операции? – резко спросил Хутен. – Не было никаких проблем, сэр. Мальчик был в сознании и разговаривал с анестезиологом. – Мальчик не испытывал боли? – Нет, сэр. Он говорил, что чувствует неприятное давление на голову, когда я высверливал отверстия, но это в порядке вещей. – Кровоточили ли ткани при рассечении скальпа? Тай кивнул: – Да, кровотечение было, но я легко справился с ним – электрокаутером и клипсами. – Продолжайте, – скомандовал Хутен. Мысленно Тай снова перенесся в операционную. Тогда он взглянул на висевшие на стене часы и отметил время: двадцать три часа тридцать четыре минуты. «Отлично, – подумал он, – пора удалять опухоль». Но это была не простая опухоль… – Увидев опухоль, я сразу понял, что она злокачественная, – сказал Тай аудитории. – Отростки опухоли проникали глубоко в ткани мозга, а сама опухоль имела насыщенно красный цвет. В тот момент Тай ощутил жуткий, непередаваемый ужас. Он понимал, что мальчик вскоре умрет от этой опухоли. Медицинская наука не настолько совершенна, чтобы спасти его. Единственное, что он может сделать, – это удалить видимую часть опухоли и дать мальчику и его матери еще немного времени. Тай уже начал думать, что он скажет матери, Эллисон Макдэниел. Придется сказать, что ее ненаглядный малыш проживет еще год, от силы два, а потом начнет медленно и мучительно умирать – теряя живой разум и истаивая на ее глазах. – Я начал удалять опухоль, – продолжал Тай, глядя в глаза Суна Пака, – и вот тогда началось кровотечение. Оно было более массивным, чем я ожидал. – Голос Тая дрогнул. Хирурги смотрели на него во все глаза. Казалось, Тина Риджуэй сейчас вскочит с места. Молчание нарушил Хутен. Он заговорил спокойным, размеренным тоном, в котором слышалась та основательность, с какой закрывается хорошо сделанная дверь. – Мы все крепки задним умом, доктор Вильсон. Расскажите нам, что вы могли бы выяснить, если бы тщательно собрали анамнез? – В аудитории повисла мертвая тишина. У Тая подкашивались колени. Ему нечего было сказать в свое оправдание. – Мальчик был здоров, как и его мать. Мать не страдала ни хроническими, ни наследственными заболеваниями. – А отец? – Отец не жил с семьей. Мальчик его даже не знал. Я не думал… – Вы. Никогда. Не должны. Думать, – резко перебил его Хутен. Слова его прозвучали как страшное заклинание. Он махнул рукой в сторону собравшихся хирургов: – Я хочу. Чтобы все это поняли. Мы – целители, но мы, при этом клиницисты и ученые, мы должны придерживаться испытанных методов клинического анализа. У нас есть такие методы. И вот что случается, когда мы начинаем думать. – Хутен повернулся к Таю. – Позвольте еще раз задать вам прежний вопрос, доктор Вильсон. Что бы вы выяснили, если бы перед операцией собрали подробный анамнез, не только мальчика и матери, но и биологического отца? В этот момент Тай был готов возненавидеть Хутена, но не смог. Старый врач был во всем прав. Тай понимал, что совершил роковую ошибку и цену этой ошибки невозможно ничем оправдать. Мальчик умер раньше, чем должен был умереть. – Итак, мы слушаем вас, доктор Вильсон. – Я бы выяснил, что у мальчика была пятидесятипроцентная вероятность болезни Виллебранда, а значит, была опасность массивного, не поддающегося контролю кровотечения. Я бы выяснил… В этот момент распахнулась задняя дверь аудитории. Тай умолк на полуслове, все хирурги оглянулись. В проеме возник мощный силуэт Джорджа Виллануэвы. Он прошел к первому ряду, потрепал по плечу Тину Риджуэй и посмотрел на Босса. Было видно, что Тай вздрогнул, но в ту же секунду снова мысленно перенесся в операционную, где в последний раз видел живым Квинна Макдэниела. Кровотечение не останавливалось. Анестезиолог давно перестал читать газету и время от времени тревожно смотрел на открытую рану. Музыка тоже умолкла. – Тай, – прошептал анестезиолог, чтобы его не услышал мальчик, – мы уже трижды переливали кровь, но ее не хватает. Сердце начинает сдавать. – Тай метнул на анестезиолога отчаянный взгляд и жестом попросил углубить наркоз. Анестезиолог интубировал трахею Квинна и погрузил ребенка в наркотический сон. Тай изо всех сил пытался остановить кровотечение, но кровь просто не желала свертываться. «Что… происходит?»– Торакотомия! – крикнул Тай собравшимся вокруг стола сестрам. Он решился на последнее средство – вскрыть грудную клетку и начать прямой массаж сердца, заставив его качать кровь до тех пор, пока она вся не вытечет из мальчика…Тай неистово размахивал руками, рассказывая коллегам, что происходило в операционной. Он почти забыл, где находится, пока строгий голос не напомнил ему, что сейчас начало седьмого утра и он в комнате триста одиннадцать.– Вы действительно думали, что это поможет, доктор Вильсон?На мгновение Тай растерялся, но потом поднял голову и посмотрел в глаза Хутену:– Нет, сэр, я так не думал. – Тай, – прошептал анестезиолог, чтобы его не услышал мальчик, – мы уже трижды переливали кровь, но ее не хватает. Сердце начинает сдавать. – Тай метнул на анестезиолога отчаянный взгляд и жестом попросил углубить наркоз. Анестезиолог интубировал трахею Квинна и погрузил ребенка в наркотический сон. Тай изо всех сил пытался остановить кровотечение, но кровь просто не желала свертываться. «Что… происходит?» – Торакотомия! – крикнул Тай собравшимся вокруг стола сестрам. Он решился на последнее средство – вскрыть грудную клетку и начать прямой массаж сердца, заставив его качать кровь до тех пор, пока она вся не вытечет из мальчика… Тай неистово размахивал руками, рассказывая коллегам, что происходило в операционной. Он почти забыл, где находится, пока строгий голос не напомнил ему, что сейчас начало седьмого утра и он в комнате триста одиннадцать. – Вы действительно думали, что это поможет, доктор Вильсон? На мгновение Тай растерялся, но потом поднял голову и посмотрел в глаза Хутену: После того как мальчик умер, оцепеневший Тай направился в раздевалку. Такие раздевалки обычно бывают при спортивных залах. Один из фельдшеров весело осведомился, как дела у мальчика. Тай поднял на парня пустой взгляд и ничего не ответил. – О, простите. Ну… невозможно же спасти всех, – тихо сказал фельдшер Таю, усевшемуся на скамью и начавшему снимать обувь. Вся его одежда была пропитана кровью Квинна. Вся вплоть до нижнего белья. Кровь хлюпала в тапочках. Тай разделся и бросил все в бак с грязным бельем. Он долго стоял под душем, стараясь оттереть кровь и отчаяние. Выйдя из душа, переоделся в костюм, надел белую сорочку и повязал галстук. Мать Квинна Макдэниела не должна видеть на нем следов крови своего сына. Когда Тай вышел в комнату ожидания, было около четырех утра. На стуле одиноко сидела Эллисон Макдэниел.Она посмотрела в глаза врача и все поняла. Лицо ее сморщилось и обмякло. Взгляд матери ударил Тая в самое сердце. Захотелось повернуться и бежать прочь. Другие хирурги обычно посылали резидентов сообщать родственникам, что их близких, любимых и единственных больше нет. Это было намного легче. Можно было стряхнуть с плеч невыносимую тяжесть и заняться следующим случаем, не оглядываясь назад. Но Тай давно – после того, что случилось с его братом, а потом с сестрой, – поклялся, что всегда, как бы ни было тяжело, что бы ни случилось, будет выходить к родственникам сам.Он помнил, какое лицо было у матери – в трех тысячах миль отсюда и тридцать лет назад, – когда ей сказали, что умер его брат Тед. Опухоль мозга была выявлена всего за несколько месяцев до этого, и Тед дрался со смертью изо всех сил. Он был молод и здоров – и вдруг его не стало. О смерти сына матери сообщил не хирург, а больничный социальный работник. Из-за этого страшную новость было почему-то тяжелее и осознать, и принять. Весть о смерти Квинна, как в свое время Теда Вильсона, оказала иссушающее, почти физиологическое действие на их матерей. Черты их лиц мгновенно стали неузнаваемыми и зыбкими, как пошатнувшаяся вера в справедливость мироздания. Щеки и уголки рта опустились, словно под тяжестью страшной вести. Кровь схлынула с лиц, обе женщины стали как будто меньше ростом.В тот момент Тай был с матерью один. Ему было восемь лет. Отец и две сестры пошли в ближайший магазин – купить что-нибудь поесть. Вид материнского горя потряс Тая больше, чем известие о смерти брата, которую он сначала даже не осознал.– Мне трудно это говорить, мэм, но ваш сын не перенес операцию, – произнес социальный работник тридцать лет назад. Тай не сразу понял, что означали эти слова. Брата снова отвезли в палату с прохладной кроватью и привинченным к стене телевизором? Тай очень на это надеялся. Он никогда не говорил об этом родителям, но очень рассчитывал, что Тед останется в больнице навсегда. Каждый раз Тед спрашивал, есть ли у Тая билет, а Тай вручал брату фантик – воображаемый билет на диснеевские мультики, после чего Тед включал телевизор, а Тай забирался на кровать, которой Тед с помощью кнопок придавал форму кресла. Глядя на мать, Тай чувствовал, что произошло что-то плохое, очень плохое, хотя и не понимал, что именно. Он не представлял себе жизни без старшего брата. Сама мысль о смерти Теда была невозможна для Тая, который обожал брата до такой степени, что подражал его птичьей походке и слегка косящему взгляду.Трагедия подточила отношения родителей. Отец стал надолго исчезать по вечерам. Когда он приходил, то бывал обычно немногословен и молча как потерянный бродил по их маленькому дому. Мать с головой погрузилась в работу. Она была риэлтором и большую часть выходных дней моталась с клиентами по южной Калифорнии. Она занималась в основном новичками, людьми, впервые покупавшими недвижимость. Это значило, что комиссионные были небольшими, жилье – дешевым, а сделки неприбыльными. Тай догадывался, что мать держится за эту работу потому, что ей нравится общаться с полными светлых надежд на будущее молодыми парами. Брак родителей распался вскоре после смерти Теда – через год или два. Узы рухнули, не выдержав тяжести горя.Когда Тай был подростком, родители на короткое время встретились. В отделении скорой помощи, где их свела следующая семейная трагедия. Обоим было уже под пятьдесят, но выглядели они старше своих лет. Несмотря на то что оба состояли в новых браках, родители обнялись и долго стояли, тесно прижавшись друг к другу. Теперь их связывали странные и страшные узы – общее горе утраты уже двоих детей. Тай с матерью приехал в больницу, когда сестра Кристина была уже в операционной. Все случилось незадолго до этого в продуктовом магазине, где Кристина стояла в очереди за кока-колой и жвачкой. Друзья ждали на улице и нетерпеливо махали ей руками, когда в магазин торопливо вошел какой-то человек.– Прошла всего секунда. Мы увидели вспышки и услышали громкие хлопки, – рассказывали потом оставшиеся на улице друзья. Стрелка так и не нашли. Он оставил на месте преступления двоих убитых и Кристину – живую, но с пулей в голове. Прогноз был неблагоприятный.К ним вышел молодой нейрохирург и сухо сообщил, что Кристина осталась жива, но до конца дней будет находиться в вегетативном состоянии. Врач говорил буднично, по-деловому, как слесарь в автосервисе, равнодушно предлагающий клиенту поменять резину. В тот миг в родителях угасла последняя искра жизни. Они продолжали дышать, их сердца продолжали биться, но души их в тот момент умерли.Но теперь на Тая эта страшная новость оказала совсем другое действие, чем весть о смерти брата. Трагедия с сестрой заставила его собраться и обрести ясную цель. В свое время смерть брата вызвала у Тая приступ ярости; он возмутился равнодушием врача, озлобился на несправедливый и бесчестный мир, стал своенравным и неуправляемым подростком. Он легко приходил в бешенство, плохо учился. Но бедственное положение сестры преобразило Тая до неузнаваемости. Он решил во что бы то ни стало стать нейрохирургом и делать для спасения больных то, что не могут делать другие. С этого момента вся его жизнь была подчинена одной-единственной цели. Он стал первым учеником в школе, затем лучшим студентом в университете, а потом одним из лучших в стране нейрохирургов. Но Тай не забыл, как в обоих случаях отнеслись врачи к его родителям. Они уклонились от встречи с матерью. Тай не забыл, что именно равнодушие врачей сделало горе матери еще более невыносимым. Не было поэтому ничего удивительного в том, что он – хотя мог быть порой нетерпимым и высокомерным в отношениях с коллегами – неизменно проявлял смирение и сочувствие в беседах с больными и их родственниками.Стоя перед Эллисон Макдэниел и готовясь сообщить ей самую страшную новость, какую только можно сообщить матери, Тай вспомнил те калифорнийские больницы: вспомнил больничного чиновника, буднично сказавшего о смерти брата, сестру, долгие годы находившуюся в отделении для тяжелых хронических больных, вспомнил и свою клятву спасать больных в самых безнадежных случаях. Тай почувствовал, как нестерпимо горячая слеза покатилась по его щеке.– Все очень плохо? – тихо спросила Эллисон.Тай откашлялся, прежде чем смог заговорить.– Да, мэм, – так же тихо ответил он. – Мы потеряли вашего сына.Эллисон зарыдала, и Тай взял ее за руки.– Я знаю, что вы сделали все, что могли, – сказала она. Таю перехватило горло, и он не смог ничего ответить. Эллисон Макдэниел подошла к нему и обняла. Это объятие немного успокоило и одновременно поразило до глубины души. Лучшего хирурга больницы Челси успокаивает мать больного, которого он только что убил, – Тай понимал это так, сознавая меру своей вины. Эллисон медленно собрала свои вещи и пошла к выходу. В дверях она обернулась, смахнула слезу, посмотрела на Тая и сказала:– Я понимаю, как вам было тяжело. – О, простите. Ну… невозможно же спасти всех, – тихо сказал фельдшер Таю, усевшемуся на скамью и начавшему снимать обувь. Вся его одежда была пропитана кровью Квинна. Вся вплоть до нижнего белья. Кровь хлюпала в тапочках. Тай разделся и бросил все в бак с грязным бельем. Он долго стоял под душем, стараясь оттереть кровь и отчаяние. Выйдя из душа, переоделся в костюм, надел белую сорочку и повязал галстук. Мать Квинна Макдэниела не должна видеть на нем следов крови своего сына. Когда Тай вышел в комнату ожидания, было около четырех утра. На стуле одиноко сидела Эллисон Макдэниел. Она посмотрела в глаза врача и все поняла. Лицо ее сморщилось и обмякло. Взгляд матери ударил Тая в самое сердце. Захотелось повернуться и бежать прочь. Другие хирурги обычно посылали резидентов сообщать родственникам, что их близких, любимых и единственных больше нет. Это было намного легче. Можно было стряхнуть с плеч невыносимую тяжесть и заняться следующим случаем, не оглядываясь назад. Но Тай давно – после того, что случилось с его братом, а потом с сестрой, – поклялся, что всегда, как бы ни было тяжело, что бы ни случилось, будет выходить к родственникам сам. Он помнил, какое лицо было у матери – в трех тысячах миль отсюда и тридцать лет назад, – когда ей сказали, что умер его брат Тед. Опухоль мозга была выявлена всего за несколько месяцев до этого, и Тед дрался со смертью изо всех сил. Он был молод и здоров – и вдруг его не стало. О смерти сына матери сообщил не хирург, а больничный социальный работник. Из-за этого страшную новость было почему-то тяжелее и осознать, и принять. Весть о смерти Квинна, как в свое время Теда Вильсона, оказала иссушающее, почти физиологическое действие на их матерей. Черты их лиц мгновенно стали неузнаваемыми и зыбкими, как пошатнувшаяся вера в справедливость мироздания. Щеки и уголки рта опустились, словно под тяжестью страшной вести. Кровь схлынула с лиц, обе женщины стали как будто меньше ростом. В тот момент Тай был с матерью один. Ему было восемь лет. Отец и две сестры пошли в ближайший магазин – купить что-нибудь поесть. Вид материнского горя потряс Тая больше, чем известие о смерти брата, которую он сначала даже не осознал. – Мне трудно это говорить, мэм, но ваш сын не перенес операцию, – произнес социальный работник тридцать лет назад. Тай не сразу понял, что означали эти слова. Брата снова отвезли в палату с прохладной кроватью и привинченным к стене телевизором? Тай очень на это надеялся. Он никогда не говорил об этом родителям, но очень рассчитывал, что Тед останется в больнице навсегда. Каждый раз Тед спрашивал, есть ли у Тая билет, а Тай вручал брату фантик – воображаемый билет на диснеевские мультики, после чего Тед включал телевизор, а Тай забирался на кровать, которой Тед с помощью кнопок придавал форму кресла. Глядя на мать, Тай чувствовал, что произошло что-то плохое, очень плохое, хотя и не понимал, что именно. Он не представлял себе жизни без старшего брата. Сама мысль о смерти Теда была невозможна для Тая, который обожал брата до такой степени, что подражал его птичьей походке и слегка косящему взгляду. Трагедия подточила отношения родителей. Отец стал надолго исчезать по вечерам. Когда он приходил, то бывал обычно немногословен и молча как потерянный бродил по их маленькому дому. Мать с головой погрузилась в работу. Она была риэлтором и большую часть выходных дней моталась с клиентами по южной Калифорнии. Она занималась в основном новичками, людьми, впервые покупавшими недвижимость. Это значило, что комиссионные были небольшими, жилье – дешевым, а сделки неприбыльными. Тай догадывался, что мать держится за эту работу потому, что ей нравится общаться с полными светлых надежд на будущее молодыми парами. Брак родителей распался вскоре после смерти Теда – через год или два. Узы рухнули, не выдержав тяжести горя. Когда Тай был подростком, родители на короткое время встретились. В отделении скорой помощи, где их свела следующая семейная трагедия. Обоим было уже под пятьдесят, но выглядели они старше своих лет. Несмотря на то что оба состояли в новых браках, родители обнялись и долго стояли, тесно прижавшись друг к другу. Теперь их связывали странные и страшные узы – общее горе утраты уже двоих детей. Тай с матерью приехал в больницу, когда сестра Кристина была уже в операционной. Все случилось незадолго до этого в продуктовом магазине, где Кристина стояла в очереди за кока-колой и жвачкой. Друзья ждали на улице и нетерпеливо махали ей руками, когда в магазин торопливо вошел какой-то человек. – Прошла всего секунда. Мы увидели вспышки и услышали громкие хлопки, – рассказывали потом оставшиеся на улице друзья. Стрелка так и не нашли. Он оставил на месте преступления двоих убитых и Кристину – живую, но с пулей в голове. Прогноз был неблагоприятный. К ним вышел молодой нейрохирург и сухо сообщил, что Кристина осталась жива, но до конца дней будет находиться в вегетативном состоянии. Врач говорил буднично, по-деловому, как слесарь в автосервисе, равнодушно предлагающий клиенту поменять резину. В тот миг в родителях угасла последняя искра жизни. Они продолжали дышать, их сердца продолжали биться, но души их в тот момент умерли. Но теперь на Тая эта страшная новость оказала совсем другое действие, чем весть о смерти брата. Трагедия с сестрой заставила его собраться и обрести ясную цель. В свое время смерть брата вызвала у Тая приступ ярости; он возмутился равнодушием врача, озлобился на несправедливый и бесчестный мир, стал своенравным и неуправляемым подростком. Он легко приходил в бешенство, плохо учился. Но бедственное положение сестры преобразило Тая до неузнаваемости. Он решил во что бы то ни стало стать нейрохирургом и делать для спасения больных то, что не могут делать другие. С этого момента вся его жизнь была подчинена одной-единственной цели. Он стал первым учеником в школе, затем лучшим студентом в университете, а потом одним из лучших в стране нейрохирургов. Но Тай не забыл, как в обоих случаях отнеслись врачи к его родителям. Они уклонились от встречи с матерью. Тай не забыл, что именно равнодушие врачей сделало горе матери еще более невыносимым. Не было поэтому ничего удивительного в том, что он – хотя мог быть порой нетерпимым и высокомерным в отношениях с коллегами – неизменно проявлял смирение и сочувствие в беседах с больными и их родственниками. Стоя перед Эллисон Макдэниел и готовясь сообщить ей самую страшную новость, какую только можно сообщить матери, Тай вспомнил те калифорнийские больницы: вспомнил больничного чиновника, буднично сказавшего о смерти брата, сестру, долгие годы находившуюся в отделении для тяжелых хронических больных, вспомнил и свою клятву спасать больных в самых безнадежных случаях. Тай почувствовал, как нестерпимо горячая слеза покатилась по его щеке. – Все очень плохо? – тихо спросила Эллисон. Тай откашлялся, прежде чем смог заговорить. – Да, мэм, – так же тихо ответил он. – Мы потеряли вашего сына. Эллисон зарыдала, и Тай взял ее за руки. – Я знаю, что вы сделали все, что могли, – сказала она. Таю перехватило горло, и он не смог ничего ответить. Эллисон Макдэниел подошла к нему и обняла. Это объятие немного успокоило и одновременно поразило до глубины души. Лучшего хирурга больницы Челси успокаивает мать больного, которого он только что убил, – Тай понимал это так, сознавая меру своей вины. Эллисон медленно собрала свои вещи и пошла к выходу. В дверях она обернулась, смахнула слезу, посмотрела на Тая и сказала: Рядом, за стеной, глотая слезы, стояла медсестра Моника Тран, звонившая из пустого коридора своему другу. – Я решила оставить ребенка. – Она не могла больше говорить и нажала кнопку отбоя. Глава 5 Митчелл С. Томпкинс по прозвищу Хапуга [4] заглянул в разлинованный желтый блокнот и провел пальцами по массивному, инкрустированному бриллиантами золотому браслету на правом запястье. Потом он одернул безупречный итальянский пиджак и фальшиво улыбнулся Тине Риджуэй, обнажив нестерпимо белые зубы. Тина сидела напротив, неестественно выпрямив спину и положив ногу на ногу. Руки она непринужденно сложила на коленях, стараясь не показать, насколько неприятна ей эта ситуация. На ней был хирургический костюм, кроссовки и свежий, хрустящий от крахмала белый халат. – Итак, доктор Риджуэй, до операции вы говорили Мэри Кэш, что собираетесь лишить ее обоняния? Тина, не отводя взгляд, слегка поморщилась и глубоко вздохнула. – Конечно, нет. Мы не собирались этого делать. – Тем не менее вы это сделали, не так ли? – настаивал Томпкинс. Тина помолчала, тщательно подбирая слова. – Не бывает операций без риска. Разговаривая с Тиной, Томпкинс мерил шагами конференц-зал двенадцатого этажа больницы. Как и весь этаж, зал был невероятно элегантен – дубовый стол с вишневыми вставками, обитые кожей стулья с высокими прямыми спинками. На стенах любимые картины Хутена, на потолке светильники с золотыми плафонами. Не самое подходящее место для допросов с пристрастием, но Томпкинс настаивал, и больничные юристы сдались. Тина закрыла глаза, стараясь сохранять спокойствие. Если Хапуга Томпкинс решил вывести ее из себя, то преуспел в этом. Фамилия Томпкинса была Тине знакома. Это имя красовалось на обороте телефонного справочника больницы – под фотографией юриста – Томпкинс с озабоченным лицом, окруженный встревоженными пациентами. «Вам нанесли ущерб? Вас не устраивает результат лечения?» В жизни Томпкинс, правда, выглядел хуже, чем на фотографии. Со снимка он смотрел, самоуверенно улыбаясь. И на фото выглядел высоким, хотя на самом деле был среднего роста и довольно хрупким. Красивое лицо было несколько одутловатым, бледным, а под глазами отчетливо виднелись синие круги. Но важности и чванливости ему было не занимать, и он не стесняясь ими пользовался. Томпкинс остановился под дорогой люстрой. – Вы говорите, что всякой операции сопутствует риск. Естественно, перед операцией вы предупредили Мэри Кэш о возможном риске? – Да. – Вы, лично… – Все наши больные подписывают согласие на операцию… – Вы лично видели ее подпись? Вы видели, как она подписывает согласие? Тина бросила взгляд на юриста больницы, который в этот момент читал какое-то сообщение на экране своего айфона. Стенографистка смотрела на Тину, ожидая ответа. – Обычно предупреждением больных о риске и подписанием согласия занимаются резиденты. – То есть вы даже не знаете, подписывала Мэри Кэш согласие или нет. – Я уверена, что она его подписала. – Но вы сами этого не видели. Как же вы можете быть в этом уверены? Может быть, там чужая подпись. Юрист поднял глаза к потолку, словно желая найти там кого-нибудь с подмоченной репутацией и взять на карандаш, а потом снова скосил глаза на экран айфона. – Да, но… – Для протокола. – Томпкинс повернулся к стенографистке. – Значит, вы утверждаете, что не имеете ни малейшего понятия о том, предупреждали ли Мэри Кэш о возможном риске хирургического вмешательства? – Мы можем спросить… – Да или нет? Лично вы знаете о том, была ли Мэри Кэш предупреждена о возможном риске до операции? Тина еще раз посмотрела на больничного юриста. «Он что, онемел? За что ему платят четыреста долларов в час? Что делать – возражать или нет? Сколько можно проявлять это идиотское смирение?» Томпкинс наклонился к Тине. Он получал истинное наслаждение от каждой минуты этой милой беседы. Заученным движением сложил руки на груди – как актер бродвейского театра, уверенный, что этот эффектный жест не пропустит публика в задних рядах и на галерке. – Я никуда не спешу, доктор Риджуэй. Да или нет? – Нет, – устало ответила Тина. – Лично я не слышала, что говорили Мэри Кэш перед операцией. Она старалась представить себе, как повел бы себя на этом месте ее отец, знаменитый терапевт Томас Риджуэй, или дед – доктор Натаниэль Риджуэй, грубоватый врач общей практики в Вермонте, как бы они обращались с этим адвокатом истца. Тина вообще не могла представить их в таком положении. Они бы встали и вышли из зала, не задумавшись ни на минуту. Она мысленно вернулась в детство, в Массачусетскую центральную больницу. Самое лучшее воспоминание детства: они с отцом и старшим братом играют в прятки в Эфирном доме, в полукруглом, построенном в виде амфитеатра хирургическом корпусе, где впервые был проведен эфирный наркоз. Отец всегда водил. Они с братом разбегались по закоулкам, прячась за деревянными панелями, стараясь не хихикать, заслышав его нарочито громкие шаги. Потом, когда начинало темнеть, отец вел их в свой кабинет, находившийся в здании, построенном еще Булфинчем. При своем росте – шесть футов четыре дюйма – Риджуэй был вынужден пригибаться, входя в кабинет, – в восемнадцатом веке американцы, как правило, были ниже ростом, а в больницу людей доставляли на лодках. В кабинете знаменитый доктор Томас Риджуэй открывал громадный лабораторный холодильник и доставал оттуда для детей мороженое, хранившееся среди образцов замороженных тканей. Сотрудники охотно возились с детьми – Тиной и ее братом. Брата они всегда спрашивали, не хочет ли он стать таким же важным доктором, как его отец. Со временем Тину стало страшно раздражать, почему медсестры, лаборанты и врачи не задают этот вопрос ей. Наверное, решение стать врачом пришло к ней именно тогда. Но даже и без этого побуждения ей все равно пришлось бы взять на себя бремя продолжения династии после того, как брат бросил колледж. Тогда отец и дед решили, что Тина должна поступить на медицинский факультет, чтобы стать следующим в семье доктором Риджуэем… Этот допрос продолжался уже второй час, и конца ему не было видно. Все было ясно как божий день, но адвокату надо было довести Тину до полного изнеможения, чтобы заставить ее ляпнуть что-то необдуманное. Потом он мог бы заставить ее произнести это вслух на суде. Тина видела множество таких драм по телевизору и знала, как, впрочем, и Томпкинс, что будет, если она потеряет самообладание. Мэри Кэш поступила в больницу с диагнозом менингиомы, доброкачественной опухоли, которую почти всегда можно удалить хирургически. Одно из возможных осложнений операции – повреждение обонятельного нерва, проходящего вблизи опухоли. При повреждении или случайном пересечении нерва человек может утратить чувство обоняния. Больные, когда им говорят об этом риске, соглашаются на него не задумываясь, справедливо полагая, что опасность опухоли в голове куда выше опасности потери обоняния. Потом, правда, выясняется, что в жизни мы, как правило, недооцениваем важность этого чувства. Для тех немногих, кто лишается обоняния, жизнь драматически теряет значительную часть своей прелести. Люди перестают чувствовать аромат цветов, свежеиспеченного хлеба и свежескошенной травы. Самое неприятное открытие – это осознание того, что при утрате обоняния ослабляется и чувство вкуса. Многие теряют аппетит, начинают меньше есть, худеют, и вообще у них пропадает интерес к жизни. Вот в этом-то пункте Хапуга Томпкинс и оседлал своего конька. Он вчинил иск больнице Челси, доктору Тине Риджуэй, резиденту Мишель Робидо и всем врачам, сестрам и санитаркам, которые имели несчастье хотя бы один раз видеть Мэри Кэш. Если бы не сумасшедшая сумма, заявленная в возмещение вреда, то больница давно забыла бы об этом деле, но Томпкинс потребовал уплаты двадцати двух миллионов долларов. Миллион за то, что персонал внятно не предупредил больную о возможном риске, миллион за повреждение обонятельного нерва, десять миллионов за снижение ее заработка и десять миллионов за утрату «гедонистических удовольствий». Под «гедонистическими удовольствиями» адвокаты обычно разумеют любые радости жизни. Адвокаты истцов используют этот термин, если их клиенты теряют способность ходить, видеть, играть в гольф и заниматься сексом. Назвать можно все, что угодно. Одна женщина, у которой врач «Скорой помощи» не заметил застрявшую в горле косточку, подала на больницу в суд, обвиняя врачей в том, что из-за причиненной косточкой раны она не может теперь заниматься оральным сексом, доказав этим, что любое удовольствие может быть выставлено в суде как вещественное доказательство правоты истца. Если руководство откажется выполнить эти требования, то Томпкинс пообещал довести дело до суда и, сыграв на симпатиях присяжных к Мэри Кэш, размазать больницу, как масло по ломтю хлеба. У него был и козырной туз: Мэри Кэш была шеф-поваром, лауреатом премии Джеймса Берда. Чувство обоняния необходимо ей для работы. Шеф-повар, не чувствующий запахов, – это все равно что слепой художник. Такие случаи выпадают страховой компании один раз в десять лет. – Если я доведу это дело до конца, то люди, умирающие от кровотечения, будут объезжать Челси десятой дорогой, – пообещал он юрисконсульту больницы, подавая иск в суд графства Окленд. – И забудьте о бонусах руководству. Деньги пойдут на оплату штрафа. И помните, жюри этим не ограничится. Треть суммы в двадцать два миллиона – это семь миллионов с какой-то мелочью – доля Томпкинса. Беспроигрышный вариант, все равно что ловить рыбу в бочке. Томпкинс продолжал расхаживать по конференц-залу, с трудом сдерживая радость. Он остановился и провел пальцем по тисненым обоям ручной работы. – А теперь, доктор Риджуэй, расскажите мне, как именно вы поставили крест на карьере Мэри Кэш. Просветите меня. Как вы смогли перерезать ей обонятельный нерв? Когда Тина росла, врачи были самыми уважаемыми людьми в общине. Они были целителями, гражданскими лидерами, мудрецами – и в подавляющем большинстве они были мужчины. Они зарабатывали не так много, как сегодняшние специалисты, но для пациентов каждое их слово было едва ли не евангельским откровением. Тогдашние пациенты не могли найти в Гугле симптомы своих болезней и обращались к врачам только после того, как переставали помогать проверенные домашние средства. Если же болезнь не поддавалась лечению, то, значит, такова была Божья воля, судьба или просто невезение. Тина не помнила, чтобы отцу за сорок два года практики кто-то вчинил иск. Тина описала адвокату истца все этапы операции. Она десятки раз объясняла это студентам, так что рассказ стал уже привычным. После укладки делают разрез кожи и обнажают череп. Потом в кости высверливают трепанационное отверстие – позади правого глаза Мэри Кэш. Через просверленное отверстие было выпилено отверстие большего диаметра для обеспечения доступа к головному мозгу. После этого аккуратно удалили верхний слой опухоли, а затем приступили к резекции тела опухоли. Менингиома обычно располагается в непосредственной близости от обонятельного нерва, и поэтому всегда есть риск его повреждения или пересечения. Пока Тина рассказывала, Томпкинс сидел на стуле. Когда она закончила, адвокат снова встал. – Очень интересно, доктор Риджуэй. Очень познавательно и интересно, я не шучу. Вы так хорошо описали операцию, что я почти доподлинно ее себе представил, как будто сам присутствовал в операционной. Тина промолчала. – Когда вы говорите: «в кости высверливают трепанационное отверстие», «приступили к резекции тела опухоли», – что вы имеете в виду? Кто конкретно высверливал отверстие и резецировал опухоль Мэри Кэш? Я полагаю, что это были вы. В конце концов, вы были ее лечащим врачом, вы признанный специалист – не могли же вы допустить, чтобы талантливого повара, лауреата премии, лечили спустя рукава. Томпкинс сделал паузу и посмотрел на юриста больницы. Тот попытался изобразить взгляд «это меня тревожит», но он и на самом деле выглядел встревоженным. Томпкинс повернулся к Тине: – Значит, операцию делали вы? – Нет, – ответила Тина. – Нет? – Томпкинс изобразил безмерное удивление. – Но кто же в таком случае оперировал эту молодую, талантливую, привлекательную повариху, восходящую звезду кулинарного искусства? – Доктор Робидо. – Доктор Робидо? – Да. Мишель Робидо. Резидент отделения нейрохирургии. – Вы хотите сказать, что доверили проходящему обучение врачу – по существу, студентке – оперировать на мозге беспомощной молодой женщины, которая доверилась лично вам? – Это базовая больница, мистер Томпкинс. – То есть вы хотите сказать, что Мэри Кэш стала для вас просто пушечным мясом. Объектом упражнений доктора Робидо. – Томпкинс почти выплюнул эту фамилию. – Моя клиентка оказалась морской свинкой, подопытным кроликом, если угодно. Что-то вроде опытов с сифилисом в Таскеги. Томпкинс вошел в раж и вел себя так, словно выступал в зале суда. Его нисколько не смущало, что в зале, кроме него, было всего четыре человека – два юриста, Тина и стенографистка. Конечно, его интонации не будут отражены в протоколе опроса, но Томпкинс давал знать, что будет в реальном суде, если дело будет рассматривать жюри присяжных. Тина снова метнула взгляд на юриста больницы. Теперь он наконец начал проявлять интерес к происходящему. Перестал писать сообщения. Но продолжал упорно молчать, делая пометки в блокноте. И она не могла понять, что хуже – безразличие или такая заинтересованность. – Доктор Робидо – компетентный врач. – Компетентный. – Томпкинс произнес это слово так, как будто оно вызывало у него нестерпимое чувство горечи в горле. – Компетентный. Не знаю, как вам, доктор Риджуэй, но мне хотелось бы, чтобы мой мозг оперировал выдающийся хирург. Компетентный, фи! Тина начала терять терпение. – Я хочу сказать, мистер Томпкинс, что она полностью… – Я не задавал вам вопроса, доктор Риджуэй, – перебил Тину Томпкинс. Он обернулся к стенографистке: – Вычеркните эти слова доктора Риджуэй. – Он повернулся к Тине, похожий на ведущего шоу в своем тысячедолларовом костюме, с дорогой прической и отполированными зубами. – Почему именно Робидо была выбрана для выполнения операции моей клиентке? – Это было мое решение. Я полагала, что она вполне способна удалить менингиому… – Ей не нужна была практика? – Нет. – Сколько таких операций она выполнила до того, как сделала ее моей клиентке? – Надо уточнить… – Думаю, что вы и так отлично это знаете. Так сколько, доктор Риджуэй? – Ни одной. – Ни одной! – воскликнул Томпкинс с таким видом, словно только что проглотил последний кусок лакомого блюда и вот-вот потребует счет. – Ни одной, – повторил он, качая головой. – Это по-настоящему забавно! – Сейчас Томпкинс был воплощением самодовольства. Кровь бросилась Тине в лицо. Скованность исчезла, ее место занял безудержный гнев. – Да, это базовая больница, мистер Томпкинс! Вы это знаете не хуже меня. У нас лучшие в мире врачи именно потому, что есть подобные больницы. В них учатся резиденты. Никто не вылупляется из яйца великим хирургом. Юрист больницы наконец обрел дар речи и попытался ее остановить: – Тина! – Один пациент может пострадать, но доктор Робидо будет лучшим врачом, лучшим хирургом для десятков будущих больных. – Тина! Тина закончила свою гневную тираду. Томпкинс обернулся к стенографистке: – Вы это записали? Глава 6 Виллануэва подъехал к массивному кирпичному особняку. Глядя на громадное каменное строение с портиком на белых колоннах, с объездной дорогой и даже с фонтаном перед входом, Джордж снова удивился, как это бывшей жене удалось уговорить его на покупку этого безбожного безобразия. О чем он только думал? Ни в одном окне не было света, но это уже давно перестало его удивлять. Вся округа выглядела так, словно ее поразила нейтронная бомба. Ни одного человека на всем протяжении от улицы Макменшен до Блумфилд-Хиллс. Имея в распоряжении семь тысяч квадратных футов жилья, кто – если он в здравом уме – будет играть на улице или общаться с соседями? Какая разница, что стоит чудный осенний день, а лужайки ухожены так, что хоть доставай клюшки и выходи играть прямо перед домом. В родных местах Виллануэвы, в Декстере, в Мичигане, люди были счастливы, если у них был клочок травы перед домом, и если он был, то его непременно тут же огораживали цепной оградой. Дети в Декстере обычно играли на улице, или в чахлом парке, или на окраине городка. Играли до ужина, до темноты, а иногда и позже. Играли в футбол, баскетбол, бейсбол, боролись. Все игры были соревновательными, мальчишки испытывали друг друга на прочность, часто подначивали на слабо´, особенно старшие. Кто пробежит по двору, по которому гуляет непривязанный свирепый доберман? Кто пролезет через ров к дому Эда Доберского, про которого говорили, что на крыльце за дверью он держит дробовик? Кто перебежит железную дорогу перед несущимся локомотивом? Юный Джордж всегда отличался в этих и многих других проделках – все свое свободное время он проводил либо на улице, либо в парке. Впрочем, после школы и до самого ужина он – при всем желании – все равно не смог бы попасть домой. Мать попросту не пускала его домой до вечера. Растущий организм сына, которого она до самой смерти называла Хорхе, требовал еды, и, пусти она его домой, он бы сожрал все съестное, оставив голодным остальное семейство. Кроме того, она не хотела, чтобы в доме был беспорядок. В то время Виллануэва даже в страшном сне не мог представить себе, что когда-нибудь купит такой вот исполинский дом. Может быть, из-за дома он с женой и развелся. Этот дом превосходил все пределы воображения, пусть даже и внушал какой-то почти дьявольский трепет. Виллануэва направил «джип» во двор и подъехал к крыльцу. Лицо его лоснилось от пота, в висках стучали молотки. Вчера он явно переборщил с ромом и кока-колой в баре у О’Рейли. Приехал он один, к большой своей досаде, и мысленно решил, что надо сбросить несколько лишних фунтов. Лишний вес вредил его репутации в ирландском пабе. Это заведение Виллануэва обнаружил после развода, и бар сразу ему понравился. Во-первых, он находился недалеко от больницы, во-вторых, это была настоящая пивная – маленькая, темная и непрезентабельная. В «Рейли» не было никаких растений в кадках. Единственным украшением стен были проспекты пива и другая бесплатная реклама поставщиков. Были тут и всякие безделушки, принесенные завсегдатаями. На полке за стойкой пылились шлемы мичиганских футбольных команд. Над холодильником с пивом, ниже бутылок с крепким алкоголем, виднелись наклейки с изречениями: «Звонил твой проктолог; он нашел твою голову», «Мой ум похож на стальной капкан – ржавый и запрещенный в тридцати семи штатах». «Рейли» был настоящим баром – во всяком случае, по понятиям Виллануэвы. Бармен здесь не моргнет глазом, если ты закажешь ерш, и не полезет в поваренную книгу, если тебе понадобится коктейль по рецепту прошлого века. Виллануэва предпочитал простую выпивку и очень любил «Гавана клаб». Чудесная смесь кофеина и алкоголя. Пожалуй, даже слишком чудесная. В самом конце своей супружеской жизни Виллануэва приезжал домой настолько пьяным, что путался – по какой из дорог ехать до дома. Все улицы носили замысловатые ботанические названия – Магнолиевый переулок, Азалиевый круг, Плющевой проезд. Он бы и трезвый запутался в этой растительности, а уж пьяный… Мало того, все улицы были застроены практически одинаковыми кирпичными домами, единственным назначением которых было громко кричать, что их владельцы «сделали это». Подъездные дороги к домам неизменно заканчивались круговыми cul-de-sacs [5] . На этих заросших травой полянках играли дети – если отрывались от «Нинтендо», «Плейстейшн» и других электронных игрушек. Само это слово – cul-de-sac – действовало Виллануэве на нервы. «В детстве мы называли это тупиками», – говорил он своей бывшей половине, когда хотел ее поддразнить. Он позвонил в дверь, надеясь, что Ник не увлечен какой-нибудь компьютерной игрой с включенным на полную катушку звуком. Нет ответа. Позвонил снова. Лайзы тоже нет. Наверное, уехала в магазин, чтобы до последнего цента потратить те пятнадцать тысяч алиментов, которые он ей ежемесячно выплачивает. По решению суда и по договоренности адвокатов сторон, которым Виллануэва тоже платил, это воскресенье Ник должен провести с отцом. Ответа между тем не было. Джордж сжал пальцы в кулак размером со средний свиной окорок и принялся что есть силы дубасить в дверь, слыша, как звуки ударов гулко отдаются в пустом доме. Он потер пульсирующие виски и начал заглядывать в окна. А вдруг сын забил на их встречу и не стал его ждать? Правда, на самого Джорджа тоже нельзя было положиться. В назначенные судом дни он не всегда находил время, чтобы повидаться с Ником. Если напивался или подцеплял на ночь какую-нибудь медсестру или шлюшку из бара, то звонил Нику и говорил, что не может приехать, так как его срочно вызвали в больницу. «Нет проблем», – говорил в таких случаях Ник. Джордж успокаивал свою совесть, уговаривая себя, что у нормального восьмиклассника есть масса других дел, кроме как скучать с родителем. Это успокаивало, хотя Виллануэва понимал, что лжет сам себе. В детстве Джордж почти не видел своего отца, работавшего на мясоперерабатывающем заводе. Отец обычно уходил на работу, когда сын был в школе, но часто оставался на дополнительные ночные смены, чтобы семья могла свести концы с концами. Работа настолько сильно изматывала его, что, придя домой, отец тихо усаживался в единственное в доме кресло, вставлял в рот сигарету и принимался массировать костяшки пальцев правой руки. Только много лет спустя до Джорджа дошло, что отец всю смену орудовал тяжеленной пилой, обваливая мясо с двигавшихся мимо него, подвешенных на крюки туш. Это был настоящий конвейер – как на автозаводе. Пальцы, державшие рукоятку пилы, настолько немели к концу смены, что в конце работы отцу приходилось разжимать их другой рукой. В операционной, держа в руке скальпель, которым он рассекал мышцы, Гато всякий раз вспоминал об отце. В конце концов, между ними не такая уж и большая разница. Приглядевшись, Джордж увидел сына. Парень сидел на кровати и был поглощен какой-то игрой на портативной планшетке. Он поднял голову, встретился глазами с отцом и снова уставился в компьютер. «Гаденыш», – подумал Джордж, хрипло задышав. – Ник, – позвал он, – открой! Он стукнул по стеклу, изобразив ладонями жест, говоривший: «Прости за прошлые выходные, но так уж сложились обстоятельства». Ту ночь он провел с медсестрой из нейрохирургической реанимации. Знатная толстуха, впрочем, чья бы корова мычала? Ник не поднимал головы. Большой Кот почувствовал, что кровь бросилась ему в голову. – Ник! – позвал Виллануэва. – Открой дверь. Прости меня за прошлую неделю. Мне надо было быть в больнице, Ник. Я ведь уже извинился. Иди же! Ник не двигался с места. У Гато раздулись ноздри, лицо побагровело. Он сорвал с носа солнцезащитные очки и тыльной стороной ладони отер пот с лица. Он уже подумывал о том, как силой открыть дверь и привести сына в чувство, когда Ник встал с дивана и неторопливо побрел в прихожую. Он открыл дверь, и Джорджа обдало благодатной волной прохладного воздуха – кондиционер в доме работал исправно. Ник без всякого выражения взглянул на отца. Джордж с трудом подавил желание придушить сыночка. – Привет, Ник, как дела? – бодро произнес Виллануэва, призвав на помощь весь оставшийся энтузиазм. – Привет, папа, – пустым, бесцветным голосом отозвался Ник. Он был среднего роста, худой и нескладный, застенчивый подросток. Сам Джордж чудесным образом миновал эту фазу полового развития, сразу превратившись в седьмом классе под напором игравших гормонов из ребенка в мужчину. – Ну, прости меня, если можешь, Ник. Сегодня играют «Лайонс». У меня два билета. Ник безучастно опустил голову. – Отличные места, Ник. – Я не знаю. Когда Виллануэва был ребенком, он был готов убить кого угодно, лишь бы побывать на игре «Лайонс». Денег в семье не было, а отец был всегда слишком усталым. Впервые игру «Лайонс» отец увидел, когда Виллануэва сам стал играть в футбол. Курение уже почти сожгло легкие отца, и он появился на стадионе с портативным кислородным баллоном. Глядя на сына, Виллануэва потянул вверх ворот рубашки и вытер со лба пот. Для октября сегодня была необычная жара. – Ладно, твою мать. Прости мой французский. Так чем же мы займемся? Ник продолжал внимательно смотреть на носки своих ботинок. – Не знаю, – повторил он. – Ты что, язык проглотил? – Джордж игриво хлопнул парнишку по плечу, отчего тот едва не упал. Виллануэва забыл, как хрупок его сын. Ник раздраженно посмотрел на отца: – Папа! – Прости, Ник. Я не хотел. – Голос Джорджа дрогнул. – Вообще-то у меня на сегодня планы. – А… ну ладно. Просто я думал, что ты будешь не против пройтись куда-нибудь со своим стариком. Может, все-таки сходим на игру? Места отличные. – Джордж выжидающе замолчал. – Знаешь, футбол – это не мое, – сказал Ник. – Ладно. – Джордж вдруг, к собственному удивлению, обнаружил, что у него нет слов. Запасного плана он не составил. Он изо всех сил пытался понять, что его сын может назвать своим . С раннего детства Ник был одержим динозаврами, климатом, астероидами и черными дырами. Если он не читал, то смотрел «Дискавери», «Планету животных» или «Исторический канал». На площадке детского сада, пока другие дети лазили по горкам и гимнастическим снарядам или гонялись друг за другом, Ник садился в сторонке и либо что-то чертил на песке, либо подбрасывал его в воздух и следил, как ветер уносит песчинки. Джордж записал его в секции футбола, бейсбола и баскетбола. Ник сопротивлялся изо всех сил и на тренировках делал только минимум необходимого. Он был ужасен и вел себя безобразно. Другие дети мучили, дразнили и толкали его, немного утихомириваясь, когда Виллануэва-старший приходил размяться вместе с сыном. Короче говоря, занятия спортом стали пыткой для обоих. Когда Нику исполнилось десять лет, бывшая жена Виллануэвы положила этому конец. Она забрала мальчика из всех спортивных секций, записала его в научный кружок, отправила в музыкальную школу учиться играть на виолончели и купила абонемент в городской исторический музей. А Джордж все никак не мог понять, почему мальчик, обладавший половиной его, Виллануэвы, генетического кода, так не похож на него. Он должен быть в два раза выше ростом. Где тяга к физическим упражнениям? Где желание испытать свои мужские качества? Отец и сын смотрели друг на друга, не зная, что сказать. В воздухе повисла неловкая тишина. – Ну что ж, удачного тебе дня, Ник. Я приеду в следующую субботу. Точно приеду, ладно? – Ладно, – ответил Ник окрепшим голосом. Он уже шел назад, к дивану. Назад к машине Джордж шел более пружинистым шагом. Слава Богу, он на сегодня освободился от неловкого молчания и разговоров ни о чем. Иногда ему казалось, что они с Ником говорят на разных языках – по субботам или воскресеньям – в зависимости от недели. Но не успел Джордж дойти до машины, как его вдруг охватило чувство раскаяния, такого сильного, что его, казалось, можно было потрогать руками. Почему ему не хочется провести выходной с сыном? Ведь этого должен хотеть любой отец – во всяком случае, хороший отец. Некоторое время он сидел в машине, вцепившись в руль и тупо уставившись в синее небо, потом повернул ключ зажигания, завел машину и задним ходом выкатился на дорогу. Глава 7 Пак любил оперировать в утренние воскресные часы. В больнице тихо. Никаких проблем с расписанием, никаких драк за операционные. Даже в отделении неотложной помощи наступало затишье после бурной субботней ночи, когда везли пациентов с огнестрельными и ножевыми ранениями, переломами костей, передозировкой наркотиков и инфарктами. По дороге от врачебного гаража, через общую парковку перед входом в больницу, он не встретил ни одного кресла-каталки, никаких гуляющих больных, ни праздношатающихся зевак. В вестибюле у лифта никакой толпы рвущихся на посещение родственников. Не было сегодня ни посетителей, ни больных – обычно пожилых и седых, – которые, открыв рот, смотрели сначала на него, а потом на визитку, прикрепленную к лацкану халата. Население Челси было более разнообразным, чем в среднем в Мичигане, но и здесь некоторая часть публики страшно удивлялась, поняв, что этот худой, подвижный кореец – настоящий, дипломированный и сертифицированный нейрохирург. Люди часто говорили с ним, как с пятилетним ребенком, подчеркнуто отчетливо и громко произнося слова. По воскресеньям Пак ездил в лифте один. Было еще одно, почему Пак любил работать по воскресеньям. В эти дни он был старшим хирургом больницы. И несколько тихих часов он был здесь королем. Он понимал, что это в какой-то степени тривиальный самообман, что никакой реальной власти у него не было и вообще между хирургами и старшими хирургами разница чисто символическая, что это просто ошибка восприятия, следствие желания работать по воскресеньям, в то время как другие врачи воздерживались от работы по религиозным и иным соображениям. Формально он даже имел право увольнять людей, пользуясь прерогативами старшего хирурга, отстранять их от работы, и он несколько раз так и поступал, однако всех уволенных в понедельник восстанавливали на прежних рабочих местах. Но все равно по воскресеньям Пак шествовал по полированным плитам больницы Челси как хозяин. Сегодня же вообще был очень удачный день. На это воскресенье он запланировал электрическую стимуляцию глубоких структур мозга. Больную звали Рут Хостетлер. Она приехала из какого-то городка на границе Мичигана и Огайо. Название городка ни о чем не говорило Паку. Потребовались некоторые усилия, чтобы добиться согласия на операцию в воскресенье, но муж больной сказал, что в день отдохновения Бог не оставит ее. Рут было тридцать пять лет. На протяжении последних двух с половиной лет она страдала безостановочным грубым тремором. Руки тряслись так сильно, что она не могла ни писать, ни водить машину. Она не могла даже толком есть и начала худеть, потеряв за это время больше сорока фунтов. До того как начался тремор, Рут была довольно полной дамой, но потом стала катастрофически терять вес. Она проскочила идеальный вес и превратилась едва ли не в ходячий скелет. Рут носила платья из набивного ситца, лицо ее было гладким, как у девочки. Паку она казалась похожей на героиню «мыльной оперы» или на женщину пионеров американского Дикого Запада. Пара приехала две недели назад по направлению одного пакистанского хирурга, который учился у Пака, а теперь по лицензии работал врачом общей практики в каком-то медвежьем углу в Огайо. Сидя напротив Пака в его кабинете, Леви Хостетлер чинно держал руки на коленях; Рут непрестанно тряслась, как костлявая рыба, вытащенная из деревенского пруда. Супруги поинтересовались, не является ли тремор Божьим знамением. Не есть ли это наказание за какой-то грех? Пак покачал головой и махнул рукой. Однажды он запретил какой-то семье молиться в комнате ожидания. Ворвался в помещение и заговорил на своем рубленом английском: «Если вы ищете Бога, то Он сейчас находится в опера- ционной номер три с близким вам человеком, и сейчас Он чувствует, что Его хотят перехитрить». – Бог не имеет к этому никакого отношения. Вас наказывает ваш собственный мозг, – произнес Пак, улыбнувшись своей шутке. Но Хостетлерам, похоже, было не до шуток. – Доктор, пути Господни неисповедимы, во всем, что Он делает, есть цель. Может быть, так вы услышите Слово. Какие у вас лично отношения с Иисусом Христом? Пак не колебался ни секунды. Он встал и решительно повел парочку к дверям. – Это больница, а не церковь, – громко сказал он на своем ломаном английском. – Я не верю в Бога, я верю в науку, в данные, результаты и факты. – Он внимательно посмотрел на супругов и помолчал, давая им время усвоить сказанное. – Если вы хотите поговорить об этих вещах, то обратитесь к доктору Хану, и он направит вас в другое место. Рут остановилась у двери. Она не хотела уходить. – Вы хотите фактов. Пожалуйста: позавчера я выпила стакан вина. Свекровь сказала, что алкоголь снимает стресс. Обычно я не пью спиртное, это противоречит Слову. Но знаете что? Тремор прекратился. Пак уже собрался закрыть дверь и избавиться от несносной четы, но вдруг передумал. Больная его заинтересовала. – Обычно вы не пьете алкоголь? – Нет, сэр. Пак повернулся к мужу. – Нет, она вообще не пьет. Пак был явно заинтригован. – Тремор сохраняется во сне? – спросил он у мужа. – Да, доктор, сохраняется. Пак уже забыл, что только что указал супругам на дверь. Он жестом предложил Хостетлерам следовать за собой: – Проходите. Садитесь. Это, наверное, истинный эссенциальный тремор, – сказал Пак. – Возможно, мы вам поможем. Эссенциальный тремор – заболевание необычное. Он уменьшается после приема алкоголя, в то время как тремор других типов от этого лишь усиливается. Супруги переглянулись, не совсем понимая, о чем так быстро говорит этот корейский доктор, но его оптимизм заставил их улыбнуться. Леви подался вперед, кивнув головой в сторону обручального кольца на пальце Пака: – Доктор, вы женатый человек. Скажите, что бы вы стали делать, если бы Рут была вашей женой? Пак выпрямился на стуле, уголки рта дрогнули в едва заметной улыбке. – Вам стоило сначала спросить, как я отношусь к своей жене. Леви Хостетлер ошарашенно посмотрел на врача, а тот вдруг от души расхохотался. Супруги неуверенно и натянуто улыбнулись. Больные постоянно задавали этот вопрос: что бы он стал делать, если бы пациентом был он сам, его жена или дочь, и Пак всегда отвечал одной и той же шуткой. Какой нелепый вопрос: что бы он стал делать, если бы на месте больной была его жена? Люди хотят, чтобы за них думал кто-то другой. Почему бы просто не спросить о риске осложнений? Он спрятал усмешку и очень серьезно сказал Леви Хостетлеру: – Я сделаю все, на что способна современная наука. Это все. Приблизительно за неделю до операции Пак собрал группу своих курсантов, резидентов-иностранцев, чтобы обсудить варианты лечения миссис Хостетлер, – Вей Ю, Хен Ким, Махендру Кумара, Айшу Али и Рашми Пател. Эти молодые врачи, преодолев невероятные трудности, стали превосходными специалистами в своих странах и получили приглашения на продолжение обучения в США. Они снова отличились и здесь, получив заветные места в самых престижных хирургических резидентурах. И даже в самой престижной из них – в резидентуре по нейрохирургии. В самом привилегированном положении была Рашми Пател – она выросла в окрестностях Мумбаи. Сейчас все они – китаянка, кореянка, еще один индус и пакистанка – стояли перед своим наставником, который решил заняться их образованием. Разговаривали они между собой на неправильном, а иногда и ломаном английском. Им всем пришлось преодолевать препятствия, от которых были избавлены их англоязычные коллеги, – тем помогали родные стены и связи. Пак обещал своим ученикам, что подготовит их лучше, а одним из принципов его обучения были беспощадные теоретические опросы.– Назовите традиционные методы лечения эссенциального тремора.– Противосудорожные средства, – сказала Айша Али.– Что еще? Это не все. Вам следовало бы это знать, Айша, – наставительно произнес Пак. Он сохранял вид всеведущего, хотя накануне добросовестно проштудировал литературу по этому вопросу.– Бета-блокаторы, – добавил Махендра Кумар.– Всем?– Думаю, что да.– Нет, – отрезал Пак. – Бета-блокаторы могут вызвать спутанность сознания у пожилых больных, поэтому такие лекарства назначают только молодым. Побочные эффекты?Кумар задумался. Было видно, что он растерян.– Повышенная утомляемость, одышка.– Вы гадаете, Махендра. Вы правы, но вы гадаете. Если начнете гадать в каждом случае, ваши больные будут умирать.– К побочным эффектам от приема бета-блокаторов относятся повышенная утомляемость, одышка, головокружение и тошнота, – без запинки проговорила Рашми Пател со своим отчетливым британским акцентом. – К более серьезным побочным эффектам относятся гипотония, атаксия и ослабление способности к концентрации внимания.– Вы забыли о других препаратах, которые применяются для лечения эссенциального тремора, – сказал Пак Рашми Пател, хотя спрашивал не ее. Когда подопечные начинали проявлять слишком большую самостоятельность, Пак тотчас бил их по голове. Торчащий гвоздь надо забить – таково было его непреложное мнение. Резидентов надо держать в строгости и на голодном пайке.– Вей?– Бензодиазепины.– Что еще, Вей? Вы должны это знать. Вы сегодня проспали?Вей не проспала. Она вообще почти не спала – разве только по три-четыре часа в промежутках между тридцатичасовыми дежурствами в больнице и уроками английского языка, который подчас доводил ее до слез. Она работала на пределе сил, выделяясь работоспособностью даже на фоне резидентов-иностранцев. Они звали Вей Ю Машиной, и в их устах это был искренний комплимент.– Кто-нибудь может сказать? – Пак оглядел своих подопечных. Молодые врачи молча отводили глаза. – Ингибиторы карбоангидразы.Пак был очень доволен возможностью продемонстрировать то, чего не знали его молодые коллеги. Он оглядел их одного за другим, недовольно качая головой:– Вы не готовы для работы в высшей лиге. Наверное, вам надо вернуться в школу для иностранных врачей. Или найти для себя более щадящую программу. Что-нибудь вроде школы для посредственностей. – Он устремил возмущенный взгляд на Махендру Кумара.– Но вернемся к нашей больной с эссенциальным тремором. Какая разница между интенционным и эссенциальным тремором?– Интенционный тремор – это дискинетическое нарушение, проявляющееся при попытке выполнить целенаправленное движение, – сказал, опередив всех, Хен Ким. Молчание во время этих инквизиторских допросов Паком не поощрялось, да и другие курсанты этого не одобряли. Все должныбыли в равной степени рисковать ответами на каверзные вопросы наставника.– Этиология?– Нарушение связей между большим мозгом и мозжечком.– Как лечат эссенциальный тремор?– Самые распространенные средства медикаментозного лечения…– Это знает даже моя дочь: изониазид, одансетрон, пропранолол, примидон, – перебил его Пак. – Все это не очень эффективно. Обратимся к хирургическим методам. Что может помочь нашей пациентке?Пак намеренно избегал называть ее по имени. «Р» и «Т» были для него настоящими камнями преткновения. Он был уверен, что до конца жизни не научится произносить эти звуки.– Стимуляция глубоких структур мозга? – неуверенно спросила Айша Али.– Вы собираетесь таким же неуверенным тоном разговаривать и с вашими больными? Какой-то необразованный иностранец спрашивает, как пройти в туалет? – саркастически произнес Пак.– Нет, но я думала, что это самое последнее средство. – Айша была самой открытой и искренней из подопечных доктора Пака. Это знала вся больница.– Этот метод с успехом применяют уже сорок лет.Правда же заключалась в том, что Пак решил лечить Рут Хостетлер стимуляцией глубоких структур мозга еще до того, как собрал своих подопечных. В самом привилегированном положении была Рашми Пател – она выросла в окрестностях Мумбаи. Сейчас все они – китаянка, кореянка, еще один индус и пакистанка – стояли перед своим наставником, который решил заняться их образованием. Разговаривали они между собой на неправильном, а иногда и ломаном английском. Им всем пришлось преодолевать препятствия, от которых были избавлены их англоязычные коллеги, – тем помогали родные стены и связи. Пак обещал своим ученикам, что подготовит их лучше, а одним из принципов его обучения были беспощадные теоретические опросы. – Назовите традиционные методы лечения эссенциального тремора. – Противосудорожные средства, – сказала Айша Али. – Что еще? Это не все. Вам следовало бы это знать, Айша, – наставительно произнес Пак. Он сохранял вид всеведущего, хотя накануне добросовестно проштудировал литературу по этому вопросу. – Бета-блокаторы, – добавил Махендра Кумар. – Всем? – Думаю, что да. – Нет, – отрезал Пак. – Бета-блокаторы могут вызвать спутанность сознания у пожилых больных, поэтому такие лекарства назначают только молодым. Побочные эффекты? Кумар задумался. Было видно, что он растерян. – Повышенная утомляемость, одышка. – Вы гадаете, Махендра. Вы правы, но вы гадаете. Если начнете гадать в каждом случае, ваши больные будут умирать. – К побочным эффектам от приема бета-блокаторов относятся повышенная утомляемость, одышка, головокружение и тошнота, – без запинки проговорила Рашми Пател со своим отчетливым британским акцентом. – К более серьезным побочным эффектам относятся гипотония, атаксия и ослабление способности к концентрации внимания. – Вы забыли о других препаратах, которые применяются для лечения эссенциального тремора, – сказал Пак Рашми Пател, хотя спрашивал не ее. Когда подопечные начинали проявлять слишком большую самостоятельность, Пак тотчас бил их по голове. Торчащий гвоздь надо забить – таково было его непреложное мнение. Резидентов надо держать в строгости и на голодном пайке. – Вей? – Бензодиазепины. – Что еще, Вей? Вы должны это знать. Вы сегодня проспали? Вей не проспала. Она вообще почти не спала – разве только по три-четыре часа в промежутках между тридцатичасовыми дежурствами в больнице и уроками английского языка, который подчас доводил ее до слез. Она работала на пределе сил, выделяясь работоспособностью даже на фоне резидентов-иностранцев. Они звали Вей Ю Машиной, и в их устах это был искренний комплимент. – Кто-нибудь может сказать? – Пак оглядел своих подопечных. Молодые врачи молча отводили глаза. – Ингибиторы карбоангидразы. Пак был очень доволен возможностью продемонстрировать то, чего не знали его молодые коллеги. Он оглядел их одного за другим, недовольно качая головой: – Вы не готовы для работы в высшей лиге. Наверное, вам надо вернуться в школу для иностранных врачей. Или найти для себя более щадящую программу. Что-нибудь вроде школы для посредственностей. – Он устремил возмущенный взгляд на Махендру Кумара. – Но вернемся к нашей больной с эссенциальным тремором. Какая разница между интенционным и эссенциальным тремором? – Интенционный тремор – это дискинетическое нарушение, проявляющееся при попытке выполнить целенаправленное движение, – сказал, опередив всех, Хен Ким. Молчание во время этих инквизиторских допросов Паком не поощрялось, да и другие курсанты этого не одобряли. Все должны были в равной степени рисковать ответами на каверзные вопросы наставника. – Этиология? – Нарушение связей между большим мозгом и мозжечком. – Как лечат эссенциальный тремор? – Самые распространенные средства медикаментозного лечения… – Это знает даже моя дочь: изониазид, одансетрон, пропранолол, примидон, – перебил его Пак. – Все это не очень эффективно. Обратимся к хирургическим методам. Что может помочь нашей пациентке? Пак намеренно избегал называть ее по имени. «Р» и «Т» были для него настоящими камнями преткновения. Он был уверен, что до конца жизни не научится произносить эти звуки. – Стимуляция глубоких структур мозга? – неуверенно спросила Айша Али. – Вы собираетесь таким же неуверенным тоном разговаривать и с вашими больными? Какой-то необразованный иностранец спрашивает, как пройти в туалет? – саркастически произнес Пак. – Нет, но я думала, что это самое последнее средство. – Айша была самой открытой и искренней из подопечных доктора Пака. Это знала вся больница. – Этот метод с успехом применяют уже сорок лет. Итак, этим ранним воскресным утром больная лежала в камере МРТ. На голове Рут было укреплено громоздкое приспособление. Стереотаксическая рамка была похожа на большой секстант, старинный навигационный прибор, с помощью которого капитаны легендарных парусников измеряли углы возвышения светил над горизонтом. Собственно, стереотаксический прибор Пак использовал с той же целью – определить координаты места, куда следовало ввести электрический зонд для того, чтобы покончить с тремором. На изогнутой рамке, охватывающей свод черепа больной, как металлический гребень прически «ирокез», были нанесены цифры, с помощью которых Пак определит место, где надо просверлить череп и ввести в мозг электрический зонд. Внутри камеры МРТ приспособление в определенном ритме выдает импульсы мощного электромагнитного излучения. Магнитное поле на короткое время смещает молекулы в веществе мозга, а затем они возвращаются в свое первоначальное положение, излучая кванты магнитной энергии. Улавливая эти кванты, прибор строит изображения срезов мозга, которые потом в компьютере складываются в трехмерную картину. В глубине мозга Рут Хостетлер Пак обнаружил наконец то, что искал: небольшой участок серого вещества, называемый вентральным промежуточным ядром зрительного бугра, расположенным у средней линии мозга. Стереотаксическая рамка подсказала хирургу координаты для введения электрического зонда.Рут Хостетлер снова перевезли в операционную. Руки ее продолжали безостановочно дергаться в бешеном ритме. В операционной собралась целая толпа молодых врачей, которые учились у Пака в течение года после окончания резидентуры. Никто не работал с резидентами и молодыми врачами так въедливо и так добросовестно, как Пак, и все эти молодые люди были горды своим наставником – резким, грубоватым, но блестящим нейрохирургом. Голову пациентки зафиксировали, но руки продолжали свой безостановочный танец.Присутствие такого множества людей воодушевляло Пака, вселяло в него энергию. Никогда еще в операционной не собиралось столько народа, чтобы посмотреть, как он работает. Кроме того, он еще ни разу не проводил глубокую стимуляцию для лечения эссенциального тремора. Пациентка была в сознании. Под местной анестезией доктор Кинь Чан – с разрешения Пака – просверлил отверстие в костях черепа больной. Большинство нейрохирургов в этой ситуации давали больным слушать музыку, чтобы заглушить неприятный звук дрели, но Пак даже не подумал о такой возможности – это только отвлекало бы его от дела. Едва Кинь Чан успел просверлить отверстие, как к больной быстро подошел Пак в нейрохирургических очках, в окуляры которых были вставлены сильно увеличивавшие линзы.– Итак, мы приступаем к глубокой стимуляции мозговых структур, – торжественно объявил Пак. Он ввел зонд-электрод в ткань мозга под углом, определенным с помощью МРТ, и остановил его на нужной глубине. Потом кивнул лаборанту, стоявшему в углу операционной. Сила тока была уже подобрана и набрана на дисплее прибора. Лаборант нажал кнопку, и разряд тока проник в нужную область.За долю секунды лицо Рут Хостетлер исказилось от непередаваемого ужаса.– Господи, нет, Отец небесный, нет, нет, нет…Вслед за этим пациентка издала такой гортанный крик, что врачи отпрянули от стола. Пак не дрогнул. Он остался стоять на месте, в глазах его появилось какое-то зачарованное выражение. Внутри камеры МРТ приспособление в определенном ритме выдает импульсы мощного электромагнитного излучения. Магнитное поле на короткое время смещает молекулы в веществе мозга, а затем они возвращаются в свое первоначальное положение, излучая кванты магнитной энергии. Улавливая эти кванты, прибор строит изображения срезов мозга, которые потом в компьютере складываются в трехмерную картину. В глубине мозга Рут Хостетлер Пак обнаружил наконец то, что искал: небольшой участок серого вещества, называемый вентральным промежуточным ядром зрительного бугра, расположенным у средней линии мозга. Стереотаксическая рамка подсказала хирургу координаты для введения электрического зонда. Рут Хостетлер снова перевезли в операционную. Руки ее продолжали безостановочно дергаться в бешеном ритме. В операционной собралась целая толпа молодых врачей, которые учились у Пака в течение года после окончания резидентуры. Никто не работал с резидентами и молодыми врачами так въедливо и так добросовестно, как Пак, и все эти молодые люди были горды своим наставником – резким, грубоватым, но блестящим нейрохирургом. Голову пациентки зафиксировали, но руки продолжали свой безостановочный танец. Присутствие такого множества людей воодушевляло Пака, вселяло в него энергию. Никогда еще в операционной не собиралось столько народа, чтобы посмотреть, как он работает. Кроме того, он еще ни разу не проводил глубокую стимуляцию для лечения эссенциального тремора. Пациентка была в сознании. Под местной анестезией доктор Кинь Чан – с разрешения Пака – просверлил отверстие в костях черепа больной. Большинство нейрохирургов в этой ситуации давали больным слушать музыку, чтобы заглушить неприятный звук дрели, но Пак даже не подумал о такой возможности – это только отвлекало бы его от дела. Едва Кинь Чан успел просверлить отверстие, как к больной быстро подошел Пак в нейрохирургических очках, в окуляры которых были вставлены сильно увеличивавшие линзы. – Итак, мы приступаем к глубокой стимуляции мозговых структур, – торжественно объявил Пак. Он ввел зонд-электрод в ткань мозга под углом, определенным с помощью МРТ, и остановил его на нужной глубине. Потом кивнул лаборанту, стоявшему в углу операционной. Сила тока была уже подобрана и набрана на дисплее прибора. Лаборант нажал кнопку, и разряд тока проник в нужную область. За долю секунды лицо Рут Хостетлер исказилось от непередаваемого ужаса. – Господи, нет, Отец небесный, нет, нет, нет… Пак извлек электрод из ткани мозга. Крик Рут прекратился. Она несколько раз закрыла и открыла глаза, словно стараясь избавиться от страшного воспоминания о пережитом бездонном ужасе. Пак молчал, ничего не говоря пациентке, которая только что едва не поседела по его милости. Он внимательно рассматривал зонд – с таким видом теннисисты иногда смотрят на ракетку, которой только что сделали победный удар по мячу. Помолчав немного, он обратился к врачам: – Если существует такая вещь, как центр страха, то я только что его открыл. – Пак обернулся к ближайшему резиденту: – Доктор Сингх, мы с вами напишем статью.Раздался смех, приглушенный масками.Пак еще раз проверил координаты и снова ввел электрод в ткань мозга. Следующий кивок лаборанту. Разряд. Тремор внезапно прекратился.– Ну а теперь, мисс Хостетлер, пощелкайте пальцами левой руки.Рут пощелкала пальцами. Потом еще раз. Она блаженно улыбнулась. Врачи, присутствовавшие в операционной, зааплодировали. Слезы радости потекли по впалым щекам Рут Хостетлер.Через мгновение настроение больной вдруг резко поменялось. Она покраснела, в глазах появился странный блеск. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала. Пак, тоже раскрасневшийся от успешной операции, ничего не заметил.– Доктор Сингх, заканчивайте. – С этими словами он вышел из операционной, думая, что действительно выполнил хрестоматийную операцию. «Может быть, мне и в самом деле стоит написать что-нибудь о центре страха», – подумал он. – Если существует такая вещь, как центр страха, то я только что его открыл. – Пак обернулся к ближайшему резиденту: – Доктор Сингх, мы с вами напишем статью. Раздался смех, приглушенный масками. Пак еще раз проверил координаты и снова ввел электрод в ткань мозга. Следующий кивок лаборанту. Разряд. Тремор внезапно прекратился. – Ну а теперь, мисс Хостетлер, пощелкайте пальцами левой руки. Рут пощелкала пальцами. Потом еще раз. Она блаженно улыбнулась. Врачи, присутствовавшие в операционной, зааплодировали. Слезы радости потекли по впалым щекам Рут Хостетлер. Через мгновение настроение больной вдруг резко поменялось. Она покраснела, в глазах появился странный блеск. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала. Пак, тоже раскрасневшийся от успешной операции, ничего не заметил. Два часа спустя Сун Пак вошел в палату Рут Хостетлер, как король в сопровождении многочисленной свиты практикантов, резидентов и студентов. Обруч с головы больной был снят, она сидела в кровати, опершись спиной на подушки. Обеими руками она держала руку мужа и пристально смотрела ему в глаза. Пак не смог понять смысл этого взгляда, но ему почудилось в нем что-то завлекающее и соблазняющее. Леви Хостетлер был, однако, чем-то очень недоволен. «Наверное, – подумал Пак, – он сильно расстроился из-за того, что наука оказалась сильнее молитвы». Тем временем Леви встал и подошел к Паку. – Надеюсь, вы не считаете это удачной шуткой?Вопрос оказался настолько неожиданным, что в первый момент Пак растерялся, не зная, что ответить.– Я вас не понял.– Речь идет о моей жене.– Да, – заговорил Пак, стараясь вернуть разговор в нужное ему русло. – Тремора больше нет. Процедура сработала просто великолепно.– Да, тремора больше нет, но зато появилось кое-что другое, – сказал муж Рут Хостетлер. Он бросил смущенный взгляд в сторону свиты доктора и наклонился к нему: – Я могу поговорить с вами наедине?– Это базовая больница, вы можете не стесняясь говорить при всех.Мужчина тяжело вздохнул.– Ну хорошо. У моей жены появились неудержимые желания. Сексуальные желания.– Это хорошо. Ведь вы женаты, не так ли? – Ответ Пака вызвал улыбки у свиты.– Доктор Пак, – серьезно, почти зло, ответил Хостетлер, – именно способность контролировать наши инстинктивные позывы отличает человека от животного. Я не могу допустить, чтобы моя жена, как собака, находилась в состоянии постоянной течки. Это безбожно. В послании Иакова, стих четырнадцатый и пятнадцатый, глава первая, сказано: «Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть».Пак потерял дар речи. Нет, он не позволит этому человеку, цитирующему к месту и не к месту Библию, испортить радость от удачно выполненной операции. Теперь уже разозлился он, отчего его английский стал еще более ломаным.– Мистер Хостетлер. У вашей жены остановились руки. Тремора нет. Она может есть. Она может водить машину. Она может работать. – Он помолчал. – То, о чем вы сказали, – он посмотрел в сторону Рут Хостетлер, которая, казалось, вот-вот сорвет с себя больничную рубашку, и добавил: – возможно, станет для вас благословением.Не дожидаясь ответа, Пак вместе со свитой своих послушников вышел из палаты.В коридоре один из студентов с усмешкой сказал другому: «И он еще жалуется? Да за это он мог бы заплатить вдвое. Мне вот достается меньше, чем заключенному с правом свидания». – Надеюсь, вы не считаете это удачной шуткой? Вопрос оказался настолько неожиданным, что в первый момент Пак растерялся, не зная, что ответить. – Я вас не понял. – Речь идет о моей жене. – Да, – заговорил Пак, стараясь вернуть разговор в нужное ему русло. – Тремора больше нет. Процедура сработала просто великолепно. – Да, тремора больше нет, но зато появилось кое-что другое, – сказал муж Рут Хостетлер. Он бросил смущенный взгляд в сторону свиты доктора и наклонился к нему: – Я могу поговорить с вами наедине? – Это базовая больница, вы можете не стесняясь говорить при всех. Мужчина тяжело вздохнул. – Ну хорошо. У моей жены появились неудержимые желания. Сексуальные желания. – Это хорошо. Ведь вы женаты, не так ли? – Ответ Пака вызвал улыбки у свиты. – Доктор Пак, – серьезно, почти зло, ответил Хостетлер, – именно способность контролировать наши инстинктивные позывы отличает человека от животного. Я не могу допустить, чтобы моя жена, как собака, находилась в состоянии постоянной течки. Это безбожно. В послании Иакова, стих четырнадцатый и пятнадцатый, глава первая, сказано: «Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть». Пак потерял дар речи. Нет, он не позволит этому человеку, цитирующему к месту и не к месту Библию, испортить радость от удачно выполненной операции. Теперь уже разозлился он, отчего его английский стал еще более ломаным. – Мистер Хостетлер. У вашей жены остановились руки. Тремора нет. Она может есть. Она может водить машину. Она может работать. – Он помолчал. – То, о чем вы сказали, – он посмотрел в сторону Рут Хостетлер, которая, казалось, вот-вот сорвет с себя больничную рубашку, и добавил: – возможно, станет для вас благословением. Не дожидаясь ответа, Пак вместе со свитой своих послушников вышел из палаты. Глава 8 Доктор Джордж Виллануэва и доктор Тай Вильсон, захватив из буфета сосиски с пивом, отправились на трибуну крытого стадиона. Места и в самом деле оказались удачными – напротив центра поля и достаточно высоко, чтобы видеть его целиком. Купол стадиона приглушал свет и звуки – «Львы» и «Кони» сражались на ярко освещенном пятачке. Громоподобный голос Виллануэвы разрезал тишину, как скальпель – назревший гнойник. – Ну так вот, «скорая» получает вызов. Они приезжают в какой-то дом в Ипсиланти и находят там такую картину: ей-богу, не шучу. Парень совершенно здоров, но у него проблема. Дохлая канарейка в заднице. – Джордж замолчал, откусив половину сосиски. Тай понятия не имел, чем закончится эта история, но заранее улыбнулся. Ему нравились такие вылазки с Большим Котом. Общались они не очень часто и в основном по работе, но Тай понимал, что Кот хочет заключить мир после неловкости на утренней порке, и не видел никакого смысла затаивать злобу. – Врач смотрит парня и – я не вру, честное слово, – говорит: «Старик, я бы посоветовал тебе лучше пережевывать пищу». Виллануэва расхохотался так, что едва не уронил с пластиковой тарелки две с половиной сосиски. Тай тоже рассмеялся. Джордж умолк, перевел дыхание и серьезно посмотрел на Тая. – На следующий день его, к черту, уволили, – сказал он. – На самом деле? – Голову на отсечение. Оба уставились на поле, где разминались игроки. Когда Большой Кот бывал на играх профессионалов, он не мог сдерживать эмоции. Это была ностальгия, но ностальгия не по игре. Это была тяжелая работа, нешуточная борьба. Как защитник Джордж Виллануэва должен был принимать на себя и отражать удары нападающих, полузащитников, а иногда и защитников. Они били по шлему, старались просунуть руку под маску. Несколько раз ему чуть не выдавили глаза. Нет, по самой игре Джордж нисколько не скучал. Он скучал по друзьям, по чувству товарищества. Все они были частью команды, частью единого целого. Они вместе выигрывали и вместе проигрывали, делили успехи и поражения. Он помнил драки в городе после игр, когда им всем хотелось выместить на ком-нибудь обиду. Однажды Виллануэва слышал, как какой-то спортивный комментатор сравнил профессиональный американский футбол с непрерывной автомобильной катастрофой. Матчи профессионалов проходили по воскресеньям, но, по сути, это были те же утра по понедельникам. В те дни встать с постели уже было подвигом. Но Большому Коту нравилось быть частью этой спортивной элиты. Он любил играть в Национальной футбольной лиге со всеми ее ловушками, не в последнюю очередь – из-за смазливых девчонок, которые точно знали, в каких отелях останавливаются игроки и кто из них не прочь заняться игрой не только на поле. Приходя на стадион в качестве зрителя, Виллануэва полагал, что испытывает приблизительно те же чувства, что и отцы игроков, болевшие за своих сыновей по всей стране. Едва ли он смог бы назвать это каким-то определенным словом. В этом состоянии было что-то паническое, томительное, напоминающее о необратимом беге времени, о том, что и его время истекло. На поле сражались молодые, а это значит, что сам он уже перестал быть молодым. «Перестань», – одернул себя Виллануэва, когда весь стадион встал после ввода мяча в игру. Он заметил, что Вильсон встал с опозданием. «Наверное, сильно расстроен из-за парня». Но теперь все его внимание сосредоточилось на поле. Он следил не за мячом, летевшим к возвращающему, а за линией блокирующих игроков перед ним. Как только возвращающий ловил мяч, блокирующие начинали движение в противоположную сторону поля. В самом начале своей спортивной карьеры Виллануэва был блокирующим. В этой когорте можно было сделать себе имя бесстрашием и нечувствительностью к ударам. В одной игре он попробовал остановить игрока, пытавшегося пробить блок. Тот снес Джорджа, едва не убив. Того парня, Стентона, за это дисквалифицировали на целый сезон. Именно после той игры отец решил выразить сыну свое неудовольствие по поводу выбранной им карьеры. Они сидели в кабинете гостиничного ресторана. У мамы был встревоженный вид. Чувства отца прочесть было труднее. От курения легкие его потеряли способность поглощать кислород, и поэтому приходилось всюду носить с собой кислородный баллон. Из-за постоянной нехватки воздуха он выглядел измученным. Вспомнилась Виллануэве серая бледность отцовского лица и невероятная худоба. – Сынок, ты умный парень. Muy inteligente [6] . – Отец сделал паузу, чтобы вдохнуть порцию кислорода. – Когда я работал на заводе, я всегда хотел, чтобы ты ходил на службу в костюме с галстуком. – Отец снова умолк, несколько раз глубоко вздохнул и продолжил: – Да, тебе хорошо платят. Но то, чем ты занят, не очень сильно отличается от того, что я делал на заводе. Ты работаешь мышцами, а не мозгом. Я жду от тебя большего, Хорхе. Отец смотрел на него со страшным напряжением, у него перехватило дыхание. Он явно готовил длинную речь, но был вынужден из-за одышки сократить ее. Отец умер через год и не увидел, что сын переменил свою жизнь и стал в конце концов работать головой. Но в то время Виллануэве был двадцать один год, и он знал только одно – что он сильнее и круче всех. – Пошли, папа. Мы выиграли. У нас сегодня праздник. Джордж выпил пиво и поставил кружку на стол. Но отец не сдвинулся с места. Джордж до сих пор помнил, как отец – уже тогда стоявший одной ногой в могиле – сидел и с разочарованием в полумертвых глазах смотрел на сына. Бывают ли когда-нибудь безоблачными отношения отцов и детей? Есть ли на свете человек, не испытавший тяжкого бремени отцовских надежд? Виллануэва фыркнул при мысли о том, что отец, наверное, и сейчас был бы недоволен сыном, который до сих пор не носит на работе галстука, хотя и достиг в своей карьере такой высоты, что зарабатывает деньги тем, что отец назвал бы intelegencia. Потом он подумал о Нике. Неужели он обречен разочаровать не только отца, но и сына? Виллануэва отхлебнул пива и снова начал пристально следить за игрой. «Львы» только что упустили шанс, и болельщики громко выражали свое разочарование. Но Джордж видел, как защитник оттянул на себя нападающих и полузащитников и улыбался. Он сам не смог бы сыграть лучше. Матч продолжался уже два часа сорок пять минут. Виллануэва охрип от крика, дикция была уже несколько смазана после девяти кружек пива. Джордж был уникальным болельщиком. Он радовался любой атаке, какая бы команда в этот момент ни владела мячом. Как и в больнице, Большой Кот замечал то, что остальные зрители упускали из вида. – Отличный блок, Уизерспун! Эй, Митчелл, не болит задница после такого удара? – Виллануэва орал так, что Тай был уверен: игроки и в самом деле слышат его реплики и советы. Во время перерыва, когда футболисты стояли, отдыхая, как породистые жеребцы перед забегом, Джордж повернулся к Таю:– Знаешь, у меня тоже однажды был ребенок.– Однажды? У тебя же сын, – удивился Тай.– Ребенок. Ребенок, которого я не смог откачать. Шестилетний мальчик, сбитый пьяным водителем.Тай поморщился, явственно представив себе эту сцену: обычно невозмутимые парамедики врываются в приемное отделение в панике, изо всех сил надеясь, что ошиблись и маленькое неподвижное тельце на носилках еще можно вернуть к жизни. Надеясь, что отсутствие пульса и расширенные застывшие зрачки еще ничего не значат. Что ничего не значат и другие признаки смерти, которым их учили. Гиппокамп – личностная часть мозга, где хранится память о собственных детях, – внушал иррациональную надежду: этот мальчик, такой маленький, такой нежный, не может умереть в такой больнице, как Челси. Приехав в больницу на следующий день, они спросят о мальчике, спросят, несмотря на то что заранее знают ответ, – но надежда умирает последней.– Когда его привезли, пульса у него не было, – начал рассказывать Виллануэва. – Голова у него так распухла, что была больше моей. Тело было изуродовано до неузнаваемости. Можно было ничего не делать. – Виллануэва помолчал. – Мы начали реанимацию. Преднизолон, адреналин. Сам знаешь. Но у бедняжки не было ни единого шанса. Я не вспоминал о нем до твоего случая. Ты спроси у людей. У каждого был такой ребенок.Тай почувствовал, как горечь обжигает горло. Джордж снова стал следить за игрой. Тай ждал, что он скажет что-нибудь еще, но Виллануэва уже громко подбадривал наступающих игроков, на этот раз «Львов».– Эльюва, блокируй Смита! Смита!– Эй, Джордж, – крикнул Тай, стараясь перекричать шум, – ты скучаешь по игре?– Черт, я, наоборот, рад, что давно не играю. Мне бы уже пришлось вставить протезы вместо раздолбанных коленей. – Не отрываясь следя за полем, он добавил: – Знаешь, что сказал Микки Мантл, когда кто-то спросил его, скучает ли он по бейсболу? Он сказал: «Я скучаю по парням».Виллануэва кивнул, относя ответ к себе.По проходу к ним приблизился разносчик пива. Виллануэва поднял руку размером с половину подноса:– Эй, человек, пива. Два!В последние дни Тай много думал о своем «ребенке». Пожалуй, даже не столько о нем, сколько о его матери, Эллисон, которая сказала ему, что сын был для нее «всем». Она буквально засветилась изнутри, говоря это. Тай чувствовал, что должен ей что-то, хотя и не мог сказать, что именно. Как она живет теперь, без Квинна? Тай поклялся себе, что узнает, хорошо понимая, что все стали бы отговаривать его от такого решения – адвокаты, коллеги и собственный здравый смысл. – Отличный блок, Уизерспун! Эй, Митчелл, не болит задница после такого удара? – Виллануэва орал так, что Тай был уверен: игроки и в самом деле слышат его реплики и советы. Во время перерыва, когда футболисты стояли, отдыхая, как породистые жеребцы перед забегом, Джордж повернулся к Таю: – Знаешь, у меня тоже однажды был ребенок. – Однажды? У тебя же сын, – удивился Тай. – Ребенок. Ребенок, которого я не смог откачать. Шестилетний мальчик, сбитый пьяным водителем. Тай поморщился, явственно представив себе эту сцену: обычно невозмутимые парамедики врываются в приемное отделение в панике, изо всех сил надеясь, что ошиблись и маленькое неподвижное тельце на носилках еще можно вернуть к жизни. Надеясь, что отсутствие пульса и расширенные застывшие зрачки еще ничего не значат. Что ничего не значат и другие признаки смерти, которым их учили. Гиппокамп – личностная часть мозга, где хранится память о собственных детях, – внушал иррациональную надежду: этот мальчик, такой маленький, такой нежный, не может умереть в такой больнице, как Челси. Приехав в больницу на следующий день, они спросят о мальчике, спросят, несмотря на то что заранее знают ответ, – но надежда умирает последней. – Когда его привезли, пульса у него не было, – начал рассказывать Виллануэва. – Голова у него так распухла, что была больше моей. Тело было изуродовано до неузнаваемости. Можно было ничего не делать. – Виллануэва помолчал. – Мы начали реанимацию. Преднизолон, адреналин. Сам знаешь. Но у бедняжки не было ни единого шанса. Я не вспоминал о нем до твоего случая. Ты спроси у людей. У каждого был такой ребенок. Тай почувствовал, как горечь обжигает горло. Джордж снова стал следить за игрой. Тай ждал, что он скажет что-нибудь еще, но Виллануэва уже громко подбадривал наступающих игроков, на этот раз «Львов». – Эльюва, блокируй Смита! Смита! – Эй, Джордж, – крикнул Тай, стараясь перекричать шум, – ты скучаешь по игре? – Черт, я, наоборот, рад, что давно не играю. Мне бы уже пришлось вставить протезы вместо раздолбанных коленей. – Не отрываясь следя за полем, он добавил: – Знаешь, что сказал Микки Мантл, когда кто-то спросил его, скучает ли он по бейсболу? Он сказал: «Я скучаю по парням». Виллануэва кивнул, относя ответ к себе. По проходу к ним приблизился разносчик пива. Виллануэва поднял руку размером с половину подноса: – Эй, человек, пива. Два! Глава 9 В назначенное время Тина вошла в кабинет Хардинга Хутена на верхнем этаже больницы. Хутен и юрисконсульт больницы ждали ее, сидя в креслах перед столом Хутена. Это был нехороший знак. На Хутене был отутюженный и накрахмаленный белый халат и бабочка в полоску. Юрисконсульт был в повседневном, но дорогом костюме. Мужчины не улыбнулись, когда она вошла в кабинет. В последний раз Тина была здесь, когда Хутен брал ее на работу на должность штатного хирурга. Тогда улыбка не сходила с его лица. – Садитесь, Тина. – Хутен жестом указал на кушетку. Тина села. Хутен поправил бабочку и заговорил: – Я хочу поговорить о докторе Робидо. Только что я беседовал с Тоддом об иске, предъявленном больнице из-за ее плохой работы. Конечно, мы застрахованы, но такие большие выплаты всегда не в интересах больницы. Мне пришлось позвонить генеральному директору, и, как вы можете себе представить, разговор был не из приятных. – Доктор Хутен, – начала Тина, – по моему мнению, доктор Робидо была готова к такой операции. – Тина, у нас постоянно возникают проблемы, когда резиденты выполняют такие операции. – Мы делаем это каждый день, доктор Хутен. Помните старую мудрость: «Чтобы научиться – надо видеть и делать»? – Вы – штатный хирург, и понятно, что ваша квалификация выше. – Штатный хирург всегда более квалифицирован, чем резидент. – Но в данном случае… – Этот случай ничем не отличается от сотен других. Если штатные хирурги будут делать все операции, то как будут учиться резиденты? Хутен вздохнул. Упрямство Тины его раздражало. Он еще раз вздохнул и снова заговорил – таким тоном разговаривают спасатели с человеком, стоящим на краю крыши и готовым спрыгнуть вниз. – Тина, и вы, и я знаем, что больные ждут от нашей больницы высших стандартов оказания помощи. В большинстве случаев мы оправдываем их надежды. Это главная заповедь врачей, работающих в Челси. Вы же знаете, что о нас говорят: «Если тебя ранили или если ты попал под машину, то это не беда, если рядом больница Челси». Этот бойкий комментарий содержит в себе зерно истины. В самых тяжелых случаях мы работаем практически без осложнений. Хутен сделал паузу и еще раз вздохнул, сцепив лежавшие на коленях руки. Тина стиснула зубы, сидя на краешке кушетки, понимая, что сейчас Хутен изъявит свою волю. Наверняка решил принести в жертву Мишель Робидо. – И вот теперь эта молодая повариха, которая лишилась обоняния… – Такой побочный эффект может случиться и у самого опытного хирурга, – перебила его Тина. В ее голосе проскользнули визгливые нотки. Хутен видел, что она пытается защититься. – Черт возьми, Тина, дайте мне договорить. Юрисконсульт, до сих пор сидевший молча, сложив руки на коленях и что-то набиравший на телефоне, поднял голову и заговорил: – Мишель Робидо – не очень опытный хирург, не так ли? Тина покосилась на адвоката, потом снова посмотрела в глаза Хутену. – Тина, я подхожу к главной проблеме. Тодд советует немедленно разорвать контракт с Мишель Робидо. Тина вспыхнула до корней волос. Во рту стало кисло от изжоги. Она не могла найти слов для возражения. Мысленно она сосчитала до десяти, чтобы успокоиться. – Вот как мы защищаем наших резидентов. Это базовая больница, доктор Хутен. Мы учим. Резиденты учатся. Мы не можем бросаться ими, как бракованными щенками. Если вам нужно кого-то наказать, накажите меня, это я назначила Робидо оперирующим хирургом. – Тина, я знаю, как добросовестно вы работали с этим резидентом, но она едва ли годится для Челси… – Это неправда, и вы прекрасно это знаете. – Тина не знала, что еще сказать. Она смотрела на Хутена, молча стиснув зубы. Юрисконсульт поднял голову и взглянул на Хутена: – С этим случаем больница подставила себя под тяжелый удар. Тина тем временем представила себе, что ждет Мишель. Она потеряет работу, зарплату, положение в медицинском сообществе. Она утратит свой правовой статус и остатки самоуважения. Наверное, вернется в Луизиану, где ее родня, вне всякого сомнения, скажет ей, что она была полной дурой, вообразив, что ее примут как равную в именитой больнице. Кто знает, что случится после этого? Тине стало нехорошо, когда она представила себе, что ждет эту девушку, которая первой в своей семье окончила колледж. – Я понимаю, что все мои слова не будут иметь никакого значения, – сказала Тина. Она молча встала и пошла к выходу. – Тина, вернитесь, – позвал Хутен. Но она не обернулась. Пак наслаждался всеобщим вниманием даже на разборах утром в понедельник. Его не смущала необходимость объясниться по поводу внезапно возникшего у Рут Хостетлер неудержимого сексуального влечения. Он был сыт по горло своей безвестностью сначала в Корее, а потом в Штатах и теперь радовался каждому случаю оказаться на виду. Очень тяжело находиться внизу и смотреть вверх, сознавая, что ты самый умный из всех присутствующих, а Сун Пак не сомневался в том, что в большинстве случаев именно он оказывался самым умным. Он оглядел врачей, собравшихся в аудитории. Вот сидят рядом его коллеги, штатные нейрохирурги больницы Тина Риджуэй и Тай Вильсон. Тина Риджуэй, несомненно, умна. У Тая волшебные руки, но он не интеллектуал. Ни один из них не может сравниться с Паком в умении работать с фактами, в знаниях, в исследовательском таланте. Настоящим соперником можно назвать только Хардинга Хутена, но он скоро уйдет на пенсию по возрасту, к тому же в хватке и целеустремленности ему далеко до Пака.– Мы все знаем историю Финеаса Гейджа, приключившуюся с ним в тысяча восемьсот сорок восьмом году, – начал Пак. – Он работал взрывником в бригаде строителей железной дороги в Вермонте. Во время взрыва из шурфа вылетел тринадцатифунтовый стальной стержень и пробил Финеасу головной мозг. Стержень ударил Гейджа чуть ниже левой скулы, пробил лобную долю и вышел вот здесь.Он показал место чуть выше бровей над спинкой носа.– И его вертолетом доставили в Челси? – громко поинтересовался Джордж Виллануэва. По залу прокатился негромкий смех.– У меня в семь начинается обход. Мы не могли бы переместиться сразу в двадцать первый век? – раздраженно сказал кто-то из задних рядов.– Похоже, тот парень попал между просаком и наковальней, – добавил еще кто-то. Пак поморщился.Этим американцам только бы шутить, подумал он. Жизнь – серьезная штука, она подчиняется обязательствам, законам чести и семьи, но американцы думают, что живут в мире своих телевизионных комедий, где каждые пятнадцать секунд за экраном раздается фальшивый смех. Должно быть, у них еще в детстве как-то по-другому заводится центр удовольствий. Когда он, Пак, был ребенком, то, возвращаясь домой из школы, либо делал уроки, либо играл на скрипке, либо помогал родителям в маленьком магазинчике.Это американское легкомыслие страшно его бесило. Но были у них и другие невыносимые черты. Американцы всегда спешат. Они быстро едят, быстро водят машину, они суматошно перескакивают от одной вещи к другой. Они лихорадочно переключают телевизионные каналы, читают только заголовки или выжимки статей, а потом переходят к другим темам. Но разве не должен человек хорошенько усвоить и понять одну вещь, прежде чем перейти к следующей? Этим утром он хотел предложить коллегам дар, рельефный оттиск идей о природе поражений головного мозга, но коллеги отказались и требуют, чтобы он скорее перешел к делу. Никто не захотел взглянуть на проблему с высоты птичьего полета и разобраться во всей ее необъятной сложности. Врачебная профессия невозможна без знания истории медицины. Пак не на шутку разволновался и в результате, как всегда, заговорил по-английски с еще более сильным акцентом, путаясь в словах и грамматике.– Мы все знаем, Финеас выжил, но стал другим человеком. Личность его стала злой и угрюмой. Он стал много ругаться. Уменьшилась способность к суждению. Врач предложил ему тысячу долларов за коллекцию камней, которую собрать Гейдж, но он отказался.– Доктор Пак, – бесстрастным тоном произнес Хутен, – давайте прибережем этот экскурс в историю для другого раза. Вы не возражаете, если мы перейдем к случаю Рут Хостетлер?Пак вздохнул, сильно расстроившись из-за того, что все его старания пропали даром, и принялся излагать факты о странной женщине в ситцевом платье. Он рассказал коллегам, как на голове женщины с помощью ввернутых в кости черепа винтов был укреплен стереотаксический навигатор, как он сделал разрез длиной четырнадцать миллиметров в нужном месте, как высверлил в этом месте отверстие, обнажив мозг, а затем ввел в разрез тонкий электрод, длину и конфигурацию которого рассчитал накануне. После установки электрода на ткань мозга был подан слабый электрический разряд. В результате стимуляции глубинных отделов мозга тремор был ликвидирован, но возник побочный эффект – у этой глубоко религиозной женщины пробудились плотские вожделения, ранее ей несвойственные.– Этот побочный эффект, этот сексуальный драйв, был направлен только на мужа или на других тоже – например, на вас? – грубо смеясь, спросил Виллануэва.– Джордж хочет узнать номер ее телефона, – хохотнул кто-то в задних рядах.– Джентльмены, – повысил голос Хутен, – здесь не комната смеха. Здесь мы учимся на своих ошибках, чтобы стать хорошими хирургами в хорошей больнице.– Рут Хостетлер – это современный Финеас Гейдж, – сказал Пак. – Мы многое знаем о мозге, но есть вещи, до сих пор нам неизвестные.– В следующий раз вы проведете процедуру по-другому? – спросил Хутен.– Так как этиология побочного эффекта неизвестна, то я отвечу – нет. Я все сделаю так же, – ответил Пак и, немного подумав, добавил: – Перед нами две альтернативы. Отказаться от стимуляции глубинных структур и лечить больных медикаментозно. Или все же проводить стимуляцию, отдавая себе отчет в том, что мы не знаем всех возможных побочных эффектов. Я выбираю второй путь.– Очень хорошо, доктор Пак, – подытожил Хутен. – Очень поучительная история, – добавил он, обращаясь к аудитории.Тай повернулся к Тине, когда они вместе с другими врачами выходили из зала:– Ты не читала результаты забавного исследования о двухстах тридцати семи причинах, по которым люди занимаются сексом?– Я его пропустила, – смеясь, ответила Тина.– Были названы очевидные причины – например, «я был пьян» или «для удовольствия», «для продолжения рода», «для того, чтобы быть ближе к Богу». Еще причины: «для улучшения самочувствия», «в отместку». Я бы добавил двести тридцать восьмую причину: «глубинная стимуляция мозга».– Если публика об этом узнает, то по популярности эта процедура переплюнет операцию по увеличению груди.– Нисколько не сомневаюсь.Они вышли из комнаты 311. Тина повернула направо, Тай – налево.– Ты не со мной?– Мне надо еще кое-что сделать, – ответил Тай. Он оглядел врачей, собравшихся в аудитории. Вот сидят рядом его коллеги, штатные нейрохирурги больницы Тина Риджуэй и Тай Вильсон. Тина Риджуэй, несомненно, умна. У Тая волшебные руки, но он не интеллектуал. Ни один из них не может сравниться с Паком в умении работать с фактами, в знаниях, в исследовательском таланте. Настоящим соперником можно назвать только Хардинга Хутена, но он скоро уйдет на пенсию по возрасту, к тому же в хватке и целеустремленности ему далеко до Пака. – Мы все знаем историю Финеаса Гейджа, приключившуюся с ним в тысяча восемьсот сорок восьмом году, – начал Пак. – Он работал взрывником в бригаде строителей железной дороги в Вермонте. Во время взрыва из шурфа вылетел тринадцатифунтовый стальной стержень и пробил Финеасу головной мозг. Стержень ударил Гейджа чуть ниже левой скулы, пробил лобную долю и вышел вот здесь. Он показал место чуть выше бровей над спинкой носа. – И его вертолетом доставили в Челси? – громко поинтересовался Джордж Виллануэва. По залу прокатился негромкий смех. – У меня в семь начинается обход. Мы не могли бы переместиться сразу в двадцать первый век? – раздраженно сказал кто-то из задних рядов. – Похоже, тот парень попал между просаком и наковальней, – добавил еще кто-то. Пак поморщился. Этим американцам только бы шутить, подумал он. Жизнь – серьезная штука, она подчиняется обязательствам, законам чести и семьи, но американцы думают, что живут в мире своих телевизионных комедий, где каждые пятнадцать секунд за экраном раздается фальшивый смех. Должно быть, у них еще в детстве как-то по-другому заводится центр удовольствий. Когда он, Пак, был ребенком, то, возвращаясь домой из школы, либо делал уроки, либо играл на скрипке, либо помогал родителям в маленьком магазинчике. Это американское легкомыслие страшно его бесило. Но были у них и другие невыносимые черты. Американцы всегда спешат. Они быстро едят, быстро водят машину, они суматошно перескакивают от одной вещи к другой. Они лихорадочно переключают телевизионные каналы, читают только заголовки или выжимки статей, а потом переходят к другим темам. Но разве не должен человек хорошенько усвоить и понять одну вещь, прежде чем перейти к следующей? Этим утром он хотел предложить коллегам дар, рельефный оттиск идей о природе поражений головного мозга, но коллеги отказались и требуют, чтобы он скорее перешел к делу. Никто не захотел взглянуть на проблему с высоты птичьего полета и разобраться во всей ее необъятной сложности. Врачебная профессия невозможна без знания истории медицины. Пак не на шутку разволновался и в результате, как всегда, заговорил по-английски с еще более сильным акцентом, путаясь в словах и грамматике. – Мы все знаем, Финеас выжил, но стал другим человеком. Личность его стала злой и угрюмой. Он стал много ругаться. Уменьшилась способность к суждению. Врач предложил ему тысячу долларов за коллекцию камней, которую собрать Гейдж, но он отказался. – Доктор Пак, – бесстрастным тоном произнес Хутен, – давайте прибережем этот экскурс в историю для другого раза. Вы не возражаете, если мы перейдем к случаю Рут Хостетлер? Пак вздохнул, сильно расстроившись из-за того, что все его старания пропали даром, и принялся излагать факты о странной женщине в ситцевом платье. Он рассказал коллегам, как на голове женщины с помощью ввернутых в кости черепа винтов был укреплен стереотаксический навигатор, как он сделал разрез длиной четырнадцать миллиметров в нужном месте, как высверлил в этом месте отверстие, обнажив мозг, а затем ввел в разрез тонкий электрод, длину и конфигурацию которого рассчитал накануне. После установки электрода на ткань мозга был подан слабый электрический разряд. В результате стимуляции глубинных отделов мозга тремор был ликвидирован, но возник побочный эффект – у этой глубоко религиозной женщины пробудились плотские вожделения, ранее ей несвойственные. – Этот побочный эффект, этот сексуальный драйв, был направлен только на мужа или на других тоже – например, на вас? – грубо смеясь, спросил Виллануэва. – Джордж хочет узнать номер ее телефона, – хохотнул кто-то в задних рядах. – Джентльмены, – повысил голос Хутен, – здесь не комната смеха. Здесь мы учимся на своих ошибках, чтобы стать хорошими хирургами в хорошей больнице. – Рут Хостетлер – это современный Финеас Гейдж, – сказал Пак. – Мы многое знаем о мозге, но есть вещи, до сих пор нам неизвестные. – В следующий раз вы проведете процедуру по-другому? – спросил Хутен. – Так как этиология побочного эффекта неизвестна, то я отвечу – нет. Я все сделаю так же, – ответил Пак и, немного подумав, добавил: – Перед нами две альтернативы. Отказаться от стимуляции глубинных структур и лечить больных медикаментозно. Или все же проводить стимуляцию, отдавая себе отчет в том, что мы не знаем всех возможных побочных эффектов. Я выбираю второй путь. – Очень хорошо, доктор Пак, – подытожил Хутен. – Очень поучительная история, – добавил он, обращаясь к аудитории. Тай повернулся к Тине, когда они вместе с другими врачами выходили из зала: – Ты не читала результаты забавного исследования о двухстах тридцати семи причинах, по которым люди занимаются сексом? – Я его пропустила, – смеясь, ответила Тина. – Были названы очевидные причины – например, «я был пьян» или «для удовольствия», «для продолжения рода», «для того, чтобы быть ближе к Богу». Еще причины: «для улучшения самочувствия», «в отместку». Я бы добавил двести тридцать восьмую причину: «глубинная стимуляция мозга». – Если публика об этом узнает, то по популярности эта процедура переплюнет операцию по увеличению груди. – Нисколько не сомневаюсь. Они вышли из комнаты 311. Тина повернула направо, Тай – налево. – Ты не со мной? Каждый раз, когда врач знакомится с медицинской документацией, он оставляет невидимые электронные отпечатки пальцев. Компьютерные программы в больнице были написаны так, чтобы любопытные доктора пореже интересовались уровнем алкоголя в крови крайнего на поле из команды «Мичиганских росомах», доставленного в Челси после ДТП, или результатами теста на наркотики у звезды рэпа. Администрация относилась к таким шалостям очень серьезно. Врачей, не имевших отношения к лечению какого-то больного, предупреждали, чтобы они не проявляли излишнего любопытства. Одного старшего резидента из ортопедического отделения уволили за то, что он решил выяснить, чем баловалась одна звезда рэпа – марихуаной или кокаином. Как оказалось, и тем и другим. Тай нашел подходящий компьютер в тихой заводи педиатрического отделения – едва ли начальство проявит серьезное недовольство тем, что он поинтересуется историей болезни Квинна Макдэниела. В конце концов, мальчик был его пациентом. Разве не достоин похвалы такой интерес к больному, погибшему из-за роковой ошибки нейрохирурга? К тому же программистам не придет в голову, что Тая интересовали не рухнувшие показатели насыщения гемоглобина кислородом и не количество пинт перелитой эритроцитарной массы. Он выписал кусок информации объемом едва ли в один бит – домашний адрес и номер телефона Эллисон Макдэниел.Он не сделал ничего противозаконного, но почему-то лихорадочно оглядывался по сторонам. Так когда-то в детстве он вел себя в универмаге, засовывая в штаны джинсы «Джеймс Уорси». После смерти брата он был так обозлен на мир, что начал воровать в магазинах, воровать нагло, надеясь, что кто-то его остановит. Однажды он взял с полки баскетбольный мяч, надул его лежавшим рядом насосом, написал на мяче свое имя, а потом, стуча мячом по полу, вышел из магазина. Его никто не остановил. Даже в детстве у него была твердая рука и железные нервы.Выходя из комнаты, он едва не столкнулся с Моникой Тран, которая везла в каталке по коридору пожилую вьетнамку. Моника была операционной сестрой и работала с Таем, когда он оперировал Квинна. Она видела, как из мальчика вместе с кровью вытекала жизнь. Тай посмотрел на Монику, как на привидение.– Кажется, вы не рады меня видеть, доктор Вильсон? – пошутила Моника.– Простите, – извинился Тай, – я просто задумался о своем. – Он изобразил на лице приветливую улыбку.– Я понимаю.Тай едва узнал девушку в обычной одежде, а не в хирургической форме и тапочках, которые она носила в операционной.– Да, доктор Вильсон, это моя бабушка.Вильсон поначалу решил, что Моника везет пациентку, и не обратил на нее внимания, но теперь заметил, что у пожилой вьетнамки такие же изящные высокие скулы, как у Моники. Старушка была маленькая и сухонькая, ее было почти не видно в кресле, в котором едва бы уместился обычный взрослый человек.– Очень приятно познакомиться, – слегка улыбнулся Тай. Старушка едва заметно кивнула.– Она почти не говорит по-английски. Я привезла ее, чтобы проконсультировать насчет протезирования тазобедренного сустава. Она не хотела, но согласилась, потому что в последнее время не может спать от боли. Она – человек старой закалки. Считает, что боль – это проявление слабости. Вы не видели футболки с надписью: «Боль – это способ, каким тело выказывает свою слабость»? Это про нее.– Нет, я не видел таких футболок, – ответил Тай. В Монике Тран произошла какая-то перемена, и дело было не только в том, что, молчаливая в операционной, теперь она трещала как сорока.– Ой, доктор Вильсон, нам пора. Жду не дождусь услышать, что она скажет, когда ей введут версед. Наверное, начнет рассказывать, как хорошо жилось на родине в старое время. – Она засмеялась.Тай наклонился и с чувством пожал руку старой женщине.– Кто будет оперировать? – спросил он.– Мы хотим обратиться к доктору Дэвиду Мартину. Я слышала, что он очень хорошо делает протезирование, – неуверенно сказала Моника.– Ну конечно. Знаете, я обычно этого не делаю, но все же советую обратиться к доктору Тому Спинелли. Ему я бы без колебаний доверил собственное бедро.Моника поблагодарила Тая, махнула рукой на прощание и покатила каталку дальше. Старушка кивнула Таю. В последнее время Моника, после того как решила оставить ребенка, много думала о своей семье. Надо только убедить семью, а главное, отца, в том, что не так уж плохо родить ребенка от американца, настоящего южанина. Который, между прочим, уже делает неплохие успехи во вьетнамском. Это произведет впечатление на родителей.Моника не говорила об этом Таю, но она на самом деле была названа в честь бабушки. Бабушку звали Бинь, что означает по-вьетнамски «мир», но сестры католической школы Сен-Поль в Сайгоне дали ей французское имя Моника. В начальной и средней школе к Тран Бинь обращались как к Монике, и она привыкла к этому второму «я» и полюбила его. Оно напоминало о беззаботном счастливом детстве, которое оборвалось, когда в жизнь, словно плесень, просочилась война.Бабушка Моники покинула Вьетнам в тридцать пять лет, беременная четвертым ребенком – тетей Моники Ань. После этого бегства семья начала бедствовать. Пришлось забыть о беззаботной счастливой жизни на тенистой улице близ военно-воздушной базы Тан Сон Нят. Отец бабушки был довольно крупным бизнесменом со связями, а муж – Тран Ван Вуонг – работал в его фирме.Бинь практически никогда не рассказывала о своей прежней жизни. К тому моменту, когда католическая община начала помогать семье, она провела шесть ужасных месяцев в палаточном лагере в Таиланде. Через несколько дней после приезда в Соединенные Штаты Бинь пошла работать на тарный завод, чтобы помочь семье свести концы с концами. За детьми присматривали старая вьетнамка, жившая по соседству, и будущая мать Моники, которой было тогда двенадцать лет.Через некоторое время мать вышла замуж за такого же беженца. Жизнь их была замкнута внутри вьетнамской общины. Моника вздохнула и завезла бабушку в предоперационную. Она скажет ей о ребенке, когда поставят капельницу. Бабушка – единственный человек, который сразу ее поймет. Тай нашел подходящий компьютер в тихой заводи педиатрического отделения – едва ли начальство проявит серьезное недовольство тем, что он поинтересуется историей болезни Квинна Макдэниела. В конце концов, мальчик был его пациентом. Разве не достоин похвалы такой интерес к больному, погибшему из-за роковой ошибки нейрохирурга? К тому же программистам не придет в голову, что Тая интересовали не рухнувшие показатели насыщения гемоглобина кислородом и не количество пинт перелитой эритроцитарной массы. Он выписал кусок информации объемом едва ли в один бит – домашний адрес и номер телефона Эллисон Макдэниел. Он не сделал ничего противозаконного, но почему-то лихорадочно оглядывался по сторонам. Так когда-то в детстве он вел себя в универмаге, засовывая в штаны джинсы «Джеймс Уорси». После смерти брата он был так обозлен на мир, что начал воровать в магазинах, воровать нагло, надеясь, что кто-то его остановит. Однажды он взял с полки баскетбольный мяч, надул его лежавшим рядом насосом, написал на мяче свое имя, а потом, стуча мячом по полу, вышел из магазина. Его никто не остановил. Даже в детстве у него была твердая рука и железные нервы. Выходя из комнаты, он едва не столкнулся с Моникой Тран, которая везла в каталке по коридору пожилую вьетнамку. Моника была операционной сестрой и работала с Таем, когда он оперировал Квинна. Она видела, как из мальчика вместе с кровью вытекала жизнь. Тай посмотрел на Монику, как на привидение. – Кажется, вы не рады меня видеть, доктор Вильсон? – пошутила Моника. – Простите, – извинился Тай, – я просто задумался о своем. – Он изобразил на лице приветливую улыбку. – Я понимаю. Тай едва узнал девушку в обычной одежде, а не в хирургической форме и тапочках, которые она носила в операционной. – Да, доктор Вильсон, это моя бабушка. Вильсон поначалу решил, что Моника везет пациентку, и не обратил на нее внимания, но теперь заметил, что у пожилой вьетнамки такие же изящные высокие скулы, как у Моники. Старушка была маленькая и сухонькая, ее было почти не видно в кресле, в котором едва бы уместился обычный взрослый человек. – Очень приятно познакомиться, – слегка улыбнулся Тай. Старушка едва заметно кивнула. – Она почти не говорит по-английски. Я привезла ее, чтобы проконсультировать насчет протезирования тазобедренного сустава. Она не хотела, но согласилась, потому что в последнее время не может спать от боли. Она – человек старой закалки. Считает, что боль – это проявление слабости. Вы не видели футболки с надписью: «Боль – это способ, каким тело выказывает свою слабость»? Это про нее. – Нет, я не видел таких футболок, – ответил Тай. В Монике Тран произошла какая-то перемена, и дело было не только в том, что, молчаливая в операционной, теперь она трещала как сорока. – Ой, доктор Вильсон, нам пора. Жду не дождусь услышать, что она скажет, когда ей введут версед. Наверное, начнет рассказывать, как хорошо жилось на родине в старое время. – Она засмеялась. Тай наклонился и с чувством пожал руку старой женщине. – Кто будет оперировать? – спросил он. – Мы хотим обратиться к доктору Дэвиду Мартину. Я слышала, что он очень хорошо делает протезирование, – неуверенно сказала Моника. – Ну конечно. Знаете, я обычно этого не делаю, но все же советую обратиться к доктору Тому Спинелли. Ему я бы без колебаний доверил собственное бедро. Моника поблагодарила Тая, махнула рукой на прощание и покатила каталку дальше. Старушка кивнула Таю. В последнее время Моника, после того как решила оставить ребенка, много думала о своей семье. Надо только убедить семью, а главное, отца, в том, что не так уж плохо родить ребенка от американца, настоящего южанина. Который, между прочим, уже делает неплохие успехи во вьетнамском. Это произведет впечатление на родителей. Моника не говорила об этом Таю, но она на самом деле была названа в честь бабушки. Бабушку звали Бинь, что означает по-вьетнамски «мир», но сестры католической школы Сен-Поль в Сайгоне дали ей французское имя Моника. В начальной и средней школе к Тран Бинь обращались как к Монике, и она привыкла к этому второму «я» и полюбила его. Оно напоминало о беззаботном счастливом детстве, которое оборвалось, когда в жизнь, словно плесень, просочилась война. Бабушка Моники покинула Вьетнам в тридцать пять лет, беременная четвертым ребенком – тетей Моники Ань. После этого бегства семья начала бедствовать. Пришлось забыть о беззаботной счастливой жизни на тенистой улице близ военно-воздушной базы Тан Сон Нят. Отец бабушки был довольно крупным бизнесменом со связями, а муж – Тран Ван Вуонг – работал в его фирме. Бинь практически никогда не рассказывала о своей прежней жизни. К тому моменту, когда католическая община начала помогать семье, она провела шесть ужасных месяцев в палаточном лагере в Таиланде. Через несколько дней после приезда в Соединенные Штаты Бинь пошла работать на тарный завод, чтобы помочь семье свести концы с концами. За детьми присматривали старая вьетнамка, жившая по соседству, и будущая мать Моники, которой было тогда двенадцать лет. Глава 10 Сидни Саксена проснулась среди ночи как от толчка. Дождь частыми каплями барабанил по окнам, но не шум дождя разбудил Сидни в четыре часа утра. Разбудила ее Джоанна Уитмен, крупная пятидесятидвухлетняя афроамериканка, работавшая в Энн-Арборе. Эта женщина, собственно, не была больной Сидни. Доктор Саксена услышала о ней на большом обходе, и с тех пор этот случай не давал ей покоя. Она никак не могла понять, что происходит с этой больной. Сидни никогда не любила тайн. Она предпочитала знать. Жажда знания была у нее почти патологическая, а эта больная была похожа на шифр, и разгадать его не смог пока ни один врач в Челси. И она хотела стать тем врачом, которому удастся разгадать тайну. При этом Сидни ничего не знала о Джоанне Уитмен. Не знала, только ли Джоанна мать или уже и бабушка. Не знала даже, как она выглядит. Для нее это был всего лишь медицинский случай, клиническая головоломка. В первый раз Джоанна Уитмен поступила в больницу три месяца назад с насморком, головной болью и упорным кашлем. За несколько дней до этого она прилетела из Арубы, куда ездила с мужем, и решила, что в самолете подцепила вирус от какого-то больного соседа. Младший резидент, осмотревший ее в приемном отделении, действительно заподозрил вирусную инфекцию и сказал больной, что она скорее всего пройдет сама. Но болезнь не прошла, и Уитмен снова приехала в больницу через две недели. На этот раз к прежним симптомам присоединилась лихорадка. Температура повышалась по ночам. При подъеме по лестнице женщина чувствовала стеснение в груди, кашель продолжался с прежней силой. В этот раз ее осматривал другой резидент, назначивший амоксициллин и бактрим, а на ночь – для подавления кашля – кодеин. Он тщательно проинструктировал больную, сказал о важности принимать антибиотики весь назначенный срок, прибавив, что инфекция может обостриться, если этого не сделать. «Да, да, я понимаю, появятся бактерии, резистентные к антибиотикам», – сказала Джоанна в промежутке между приступами кашля. Доктору не о чем было беспокоиться. Джоанна не производила впечатления недисциплинированной пациентки, так же как и не была похожа на ипохондрика. В ней вообще было что-то царственное. Резидент, назначивший антибиотики, велел ей обратиться к нему, если лечение не поможет. Именно так и получилось. Через месяц Уитмен вернулась в Челси в третий раз, и на этот раз ей поставили диагноз «бронхит». Больная стала обрастать медицинской документацией. Диагнозы менялись – кашель оставался. На четвертый раз женщину наконец отправили на рентген, но на снимке не нашли никаких отклонений от нормы. Однако с больной творилось что-то необычное. Содержание кислорода в крови упало до 84 процентов; Джоанна начала жаловаться на боль в груди при дыхании. Осматривавший ее на этот раз старший резидент решил, что у нее бронхит с астматическим компонентом. Выписали другие лекарства и ингалятор. Диагнозы продолжали множиться, но легче от этого не становилось. Становилось только хуже. Джоанна Уитмен отсутствовала две недели. В больницу она поступила два дня назад. В пятый раз за три месяца. Теперь эта крупная женщина жаловалась на одышку. «Скорая помощь» привезла ее в приемное отделение среди ночи. Муж, темнокожий мужчина в рубашке с галстуком, сидел возле жены, держа ее за руку. В глазах его застыла немая тревога. И тревога эта была вполне обоснованной. Все медики – новоиспеченные резиденты, старшие резиденты и штатные врачи только пожимали плечами и высказывали научные догадки, назначали исследования и пробы, чтобы исключить эти свои предположения. История болезни стремительно распухала – достоверный признак того, что диагноз оставался неясным. Лицо больной стало землистым, вид несчастным и заброшенным. После очередного обхода один резидент, отойдя от больной на приличное расстояние, сказал, что в графе «Диагноз» надо написать «БЗЧ» – бог знает что. Сидни думала об этом случае уже двадцать часов кряду после того, как услышала эту историю от старшего резидента на большом обходе. Сидни Саксена была торакальным хирургом, а не терапевтом, но почему-то случай Уитмен не давал ей покоя. Что-то здесь было не так. Джоанна Уитмен получала множество лекарств, но эффекта от них не было. Эта женщина не курила, но она была полной, а полные не бывают здоровыми. Из Джоанны Уитмен можно было сделать двух Сидни Саксен. Ожирение не мешало Джоанне жить, но она жаловалась, что у нее бывают боли в стопах и отеки лодыжек. Сначала Сидни думала, что, может быть, эта женщина подвержена воздействию каких-нибудь раздражающих или ядовитых веществ, концентрация которых обычно бывает выше в кварталах, где живут бедняки. Но как выяснилось, Джоанна Уитмен была чиновником средней руки в департаменте городского планирования и жила в обычных для среднего класса условиях, неподалеку от таунхауса Сидни. Хирурги обычно не ходили на терапевтические обходы, но Сидни находила их интересными и всегда посещала, если у нее было время. Иногда, правда, приходилось терпеть дружеские подначки: «Как терапевт останавливает закрывающиеся двери лифта? – Руками, потому что терапевту для работы нужна голова. Как хирург останавливает закрывающиеся двери лифта? Он блокирует их своей головой». Ха-ха-ха. Сидни знала множество врачей, которые, приняв в конце курса обучения решение о выборе хирургии или терапии, впредь никогда не переступали грань, разделявшую две эти специальности. Терапевты считали хирургов вооруженными скальпелями безмозглыми ковбоями, а хирурги считали терапевтов умными диагностами, которые тем не менее не способны решить ни одну клиническую проблему. В этих стереотипных представлениях было, конечно, зерно истины. Но не более чем зерно. Отец Сидни преподавал экономику в Фермене, маленьком либеральном искусствоведческом колледже в Южной Каролине, а мать была обозревателем «Гринвиль ньюс». Когда Сидни училась в средней школе, отец однажды застал ее за чтением заумной статьи об алжирском кризисе и назвал ее автодидактом. Сначала Сидни покраснела, она решила, что этим словом отец намекает на то, чем она занимается у себя в спальне, когда думает, что все спят. Она никак не отреагировала, но тотчас посмотрела в словаре значение слова и успокоилась. Отец был совершенно прав. Она действительно все познавала учением, и познавала сама. В колледже Сидни отличалась в психологии и биологии. Особенно ее интересовали тайны, касавшиеся человеческих переживаний. Почему в разных ситуациях мы ведем себя так, а не иначе, и можно ли предсказать наше поведение? Влияют ли гены на способность к состраданию и нравственность? Она была зачарована развитием человека, его эмбриологией. Каким образом клетки в утробе матери знают, куда им надо двигаться и как размножаться, чтобы в результате получился плод? Она с интересом читала о загадочных результатах некоторых экспериментов. Например, о том, что у больных, получавших «пустые» таблетки под видом противораковых препаратов, выпадали волосы. Как можно было их назвать – не плацебо, а «ноцебо»? Почему у младенца отрастает оторванный палец, а у взрослого человека – нет? Почему люди ощущают прилив счастья уже только от предвосхищения приятного события и почему часто умирают от сердечной недостаточности после смерти супруга, с которым было прожито много лет? Джоанна Уитмен являла собой загадку, и Сидни испытывала нешуточное клиническое любопытство. Она чувствовала, что с больной происходит что-то очень серьезное, но не могла понять, что именно. Врачи продолжали держаться версии бронхита, и это естественно, врачи всегда склонны идти в своих суждениях по проторенной дорожке. В больницах часто проявляется такая групповая ментальность, и это очень опасно. Надо расширить круг возможных диагнозов, но сначала надо сказать, что это за диагнозы. У Джоанны нарастала тахикардия, но в легких по-прежнему было чисто. Что же происходит? И вот теперь, в четыре часа утра, Сидни, кажется, стало ясно, что именно. Стоя у окна, она набрала пейджер диспетчера, а потом номер дежурного, младшего резидента доктора Тома Оттобрини. – Доктор Оттобрини, это доктор Сидни Саксена. Миссис Уитмен надо сделать КТ легких и ангиографическое КТ. Это надо было сделать вчера, – едва сдерживая дыхание от волнения, произнесла Сидни с упором на последнее слово. Младший резидент, кажется, не успел толком проснуться. – Джоанне Уитмен? Это той, что с бронхитом? – Нет, не с бронхитом, а с тромбоэмболией ветвей легочной артерии. Наше счастье, что пока мелких. – Доктор Саксена, вы – хирург? Сидни не обратила внимания на едкую реплику. – Разбудите лечащего врача. Делайте что должны, и притом сейчас же. Еще раз повторяю, наше счастье, что эта бедная женщина до сих пор жива. – Ну, не знаю. – В голосе разбуженного среди ночи резидента послышалось подозрение, что он оказался объектом неуместной шутки. Резиденты не любят звонить лечащим врачам – зачем создавать впечатление, что ты, дипломированный специалист, не можешь сам разобраться в ситуации? Они все боятся беспокоить старших коллег вопросами тривиальными или, хуже того, безграмотными. – Слушай, Том, Уитмен балансирует над пропастью. Кто лечащий врач, Бобби Митчелл? Позвони ему и сошлись на меня. Мы с ним вместе учились в МГГ. – Хорошо, доктор Саксена, спасибо за звонок. – Резидент положил трубку. В голосе его звучало такое облегчение, словно он освободился от навязчивых услуг телефонного коммивояжера. Теперь Сидни разволновалась по-настоящему. Она наскоро приняла душ, торопливо причесалась, натянула брюки, блузку, белый халат и выбежала из дома. Она забыла, что идет дождь, не взяла зонтик и насквозь промокла, пока добежала до машины. Через двадцать минут, еще не высохнув, она уже была на четвертом этаже больницы. Там было настоящее сонное царство. Почти все больные спали. Сестры сидели на постах, заполняя документацию и одним глазом поглядывая на мониторы. Младший резидент ходил по отделению, исправляя назначения. Саксена подошла к одной из сестер. – Джоанна Уитмен? – Сестра порылась в историях болезни. – Палата четыреста двенадцать. – Спасибо, – поблагодарила Саксена. – Вы не позвоните доктору Оттобрини? Попросите его подняться. – Хорошо, – девушка прищурилась, чтобы прочитать имя на бирке, – доктор… Саксена? Фамилия явно ей ничего не говорила. Сидни направилась в палату. Джоанна спала, трудно дыша. Сидни взглянула на карту. Частота пульса за последние несколько часов заметно увеличилась. Она вышла в коридор, где едва не столкнулась с Оттобрини, стройным молодым врачом с припухшими глазами, в которых застыл колючий, раздраженный взгляд. Сидни взглянула на Оттобрини, уловила его раздражение и смерила испепеляющим взглядом. На какой бы стороне границы, разделяющей хирургов и терапевтов, она ни находилась, она была штатным врачом, а он – всего лишь резидентом. – Послушайте, доктор Саксена, я позвонил старшему резиденту, и он сказал, что не стоит из-за этого пустяка беспокоить доктора Митчелла. Он просил подождать… Оттобрини не успел договорить, как к ним подошел лысеющий врач с вислыми плечами. Оттобрини явно не ждал его прихода. – Билл? – Том… – Старший резидент повернулся к Сидни: – А вы, должно быть, назойливый доктор, Саксена. – Он произнес эти слова шутливым тоном, без тени раздражения, на губах его играла приветливая улыбка. Он снова обратился к Оттобрини: – Назначьте спиральную КТ миссис Уитмен. Красные глаза младшего резидента изумленно округлились. – Выполняйте. Оттобрини ушел в палату и принялся писать в карте назначение. Старший резидент во все глаза смотрел на Сидни. – Я так и не смог заснуть после его звонка. – Он протянул Сидни руку: – Билл Макманус. – Сидни Саксена. – Я почему-то думал, что вы выше ростом, с крючковатым носом и бородавкой на щеке. – Подождите пару лет, и она появится, – рассмеялась Сидни, вдруг вспомнив, что сегодня у нее тридцать пятый день рождения. – Думаю, что вы правы с диагнозом, потому что мы так и не смогли прийти ни к чему определенному. Сидни восхитилась поведением старшего резидента. Немногие врачи так легко поступаются своими амбициями, даже если речь идет о жизни и смерти больного. Он смущенно посмотрел на Сидни и снова протянул ей руку. Она без колебаний ее пожала. – Спасибо. Мы сообщим о результатах исследования, – сказал он. Она кивнула, и они разошлись по коридору в разные стороны. В полдень Сидни по пейджеру попросили позвонить на четвертый этаж. – Макманус, – ответил мужской голос. Ее подозрения подтвердились, сообщил он. У Джоанны Уитмен тромбоэмболия легочной артерии, и сейчас ей проводится непрерывное введение гепарина. Мелкие эмболы поражали веточки легочной артерии, затрудняли дыхание и создавали впечатление легочной инфекции. Описав результаты исследований и анализов, Билл Макманус сделал короткую паузу и назначил Сидни свидание. Она едва не потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки. Как всегда, она отказала, воспользовавшись самой удачной своей отговоркой: она уже занята. Правда, не сказала, что занята больницей. Тем не менее порадовалась, что и в свои тридцать пять все еще «пользуется спросом». Несколько дней спустя Билл Макманус случайно столкнулся с Сидни в палате Джоанны Уитмен. Сидни решила наконец лично познакомиться с этой пациенткой. Муж Уитмен выглядел теперь по-прежнему таким же изможденным, но тревога в его глазах уступила место безмятежности. В вену левой руки больной капал раствор разжижающего кровь гепарина. Сидни пожала ее правую руку. – Смотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул Макманус. Несмотря на какое-то внутреннее предубеждение, Сидни была благодарна ему за это изъявление искренней радости. – Миссис Уитмен, бьюсь об заклад, что она вам ничего не сказала, а сам я постеснялся это сделать. Доктор Саксена – это тот человек, который разгадал загадку вашей болезни. Джоанна Уитмен посмотрела на Сидни и с чувством сжала ее руку: – Спасибо, милая. Я уже думала, что сойду с ума, – эта болезнь свалилась неизвестно откуда. Сидни улыбнулась. – Берегите себя, миссис Уитмен. Когда Сидни направилась к двери, ее окликнул муж больной: – Доктор! Сидни остановилась. Мужчина протянул костлявую ладонь и пожал ее руку: – Спасибо, спасибо вам. Во второй половине дня Сидни занялась тем, чем она занималась каждый год в свой день рождения с тех пор, как ей исполнилось тридцать. Она поехала на детскую площадку неподалеку от дома. Дождь сместился на восток, но было по-прежнему облачно и дул холодный ветер, предвестник зимы. Однако закаленные или уставшие от сидения дома мамаши отдыхали на скамейках, пока их чада дошкольного возраста носились друг за другом, лазили по шведским стенкам, скатывались с горок или сидели в мокрых песочницах, погрузившись в свой детский мир. Матери оживленно болтали, не спуская, однако, с них глаз. То и дело слышалось: «Осторожнее!»; или: «Посмотри на себя!» – девочке, ползущей по земле. «Отдай!» – мальчишке, не желавшему отдавать другому мальчишке тележку. «Картер, не швыряйся песком!» Слова похвалы, порицания, совета, которым испокон века матери стараются воспитать счастливое и здоровое потомство. Одна из мам качала старомодную синюю коляску, глядя, как ее малыш ворочается среди пестрых игрушек. Время от времени она пристально вглядывалась в личико младенца, от души надеясь, что дитя продолжает спать.Сидни усаживалась на свободную скамью и принималась смотреть на детей и мамаш. Это был ее ежегодный тест. Хотелось проверить, не теплится ли в ней желание присоединиться к этим мамашам. Она понимала, что самой природой запрограммирована на то, чтобы оставить потомство, на передачу генов, на продолжение родительско-детской цепи от первобытного моря до вот этой игровой площадки.Сидни посмотрела на часы и начала наблюдать. Ощущает ли она, глядя на личики детей, пустоту собственного бытия? Глядя на матерей, она вглядывалась и в себя. Ревнует ли она, завидует ли? Через двадцать минут она решила, что нет, не завидует. Совсем не завидует. Сердце не сжимается, слезы не текут из глаз. Нет никаких физиологических признаков тоски по материнству.Она не осуждала материнскую нежность, самоотверженность, преданность детям, но, видя, как мамаши суют своим чадам печенья, утешают после падений, дуют на сбитые коленки, она не испытывала ни малейшей зависти. Это была бы невероятная скука – если бы она вдруг поменялась местами с любой из этих женщин.Сидни была удовлетворена. Когда-то она надеялась выйти замуж за Росса, посвятить себя ему, стать одной из женщин-врачей, работавших на неполную ставку, чтобы иметь возможность заниматься семьей. Когда он, сидя в машине, слезливо объявил ей, после того рокового обеда, что разлюбил ее, Сидни была убита и опустошена. В сердце словно образовалась дыра, сквозь которую улетучились надежды на будущее счастье. Аристотель назвал надежду проснувшейся мечтой, и этой мечтой она жила в своем романе с Россом. Думая об этом теперь, она понимала, что совсем не знала Росса. Ее влекла мечта, а не он сам.После разрыва Сидни целую неделю пролежала в кровати, вставая лишь затем, чтобы поесть или зайти в ванную. А потом все прошло. С Россом было покончено. Больше того, она покончила и с мечтой разделить с другим человеком свою жизнь, покончила с желанием посвятить себя ублажению какого-то самца и с намерением пожертвовать профессиональной карьерой ради замужества. Она выжгла слабость из своей души. Сидни была в этом уверена. Теперь она ей не подвержена и может сосредоточиться на том, чтобы стать лучшим врачом больницы и занять со временем кресло Хутена.Когда полчаса истекли, она встала и пошла к машине, убежденная, что вполне удовлетворена жизнью – по крайней мере на весь следующий год. Теперь надо выполнить второй пункт программы дня рождения – массаж. После этого она вернется в больницу. То и дело слышалось: «Осторожнее!»; или: «Посмотри на себя!» – девочке, ползущей по земле. «Отдай!» – мальчишке, не желавшему отдавать другому мальчишке тележку. «Картер, не швыряйся песком!» Слова похвалы, порицания, совета, которым испокон века матери стараются воспитать счастливое и здоровое потомство. Одна из мам качала старомодную синюю коляску, глядя, как ее малыш ворочается среди пестрых игрушек. Время от времени она пристально вглядывалась в личико младенца, от души надеясь, что дитя продолжает спать. Сидни усаживалась на свободную скамью и принималась смотреть на детей и мамаш. Это был ее ежегодный тест. Хотелось проверить, не теплится ли в ней желание присоединиться к этим мамашам. Она понимала, что самой природой запрограммирована на то, чтобы оставить потомство, на передачу генов, на продолжение родительско-детской цепи от первобытного моря до вот этой игровой площадки. Сидни посмотрела на часы и начала наблюдать. Ощущает ли она, глядя на личики детей, пустоту собственного бытия? Глядя на матерей, она вглядывалась и в себя. Ревнует ли она, завидует ли? Через двадцать минут она решила, что нет, не завидует. Совсем не завидует. Сердце не сжимается, слезы не текут из глаз. Нет никаких физиологических признаков тоски по материнству. Она не осуждала материнскую нежность, самоотверженность, преданность детям, но, видя, как мамаши суют своим чадам печенья, утешают после падений, дуют на сбитые коленки, она не испытывала ни малейшей зависти. Это была бы невероятная скука – если бы она вдруг поменялась местами с любой из этих женщин. Сидни была удовлетворена. Когда-то она надеялась выйти замуж за Росса, посвятить себя ему, стать одной из женщин-врачей, работавших на неполную ставку, чтобы иметь возможность заниматься семьей. Когда он, сидя в машине, слезливо объявил ей, после того рокового обеда, что разлюбил ее, Сидни была убита и опустошена. В сердце словно образовалась дыра, сквозь которую улетучились надежды на будущее счастье. Аристотель назвал надежду проснувшейся мечтой, и этой мечтой она жила в своем романе с Россом. Думая об этом теперь, она понимала, что совсем не знала Росса. Ее влекла мечта, а не он сам. После разрыва Сидни целую неделю пролежала в кровати, вставая лишь затем, чтобы поесть или зайти в ванную. А потом все прошло. С Россом было покончено. Больше того, она покончила и с мечтой разделить с другим человеком свою жизнь, покончила с желанием посвятить себя ублажению какого-то самца и с намерением пожертвовать профессиональной карьерой ради замужества. Она выжгла слабость из своей души. Сидни была в этом уверена. Теперь она ей не подвержена и может сосредоточиться на том, чтобы стать лучшим врачом больницы и занять со временем кресло Хутена. Глава 11 Понедельник. Шесть часов утра. В комнате 311 пахло свежезаваренным кофе и чисто вымытыми волосами. Большинство врачей были одеты в отутюженную хирургическую форму, удобные носки и резиновые тапочки. Их было легко сбросить во время длительного сидения за операционным столом или на время короткого сна во время дежурства. Все были свежими и чистыми, как обычно ранним утром начала недели, за исключением нескольких врачей, только что пришедших с ночного дежурства. У тех вид был усталый, лица помяты. Они что-то печатали на своих ноутбуках и по сотовым телефонам тихо отдавали распоряжения сестрам отделений интенсивной терапии. Некоторые разыгрывали полнейшую невозмутимость, пытаясь читать газеты, но все же в зале чувствовалось напряжение. Хардинг Хутен, Сидни Саксена и Сун Пак сидели на своих обычных местах в первом ряду. Хутен, как всегда, был в галстуке-бабочке и сильно накрахмаленной белой сорочке. Виллануэва красовался в самом центре амфитеатра, похожий на грубо обтесанную глыбу с острова Пасхи, которую неведомо как занесло в этот зал. Специально для таких случаев он надевал маску свирепости, способной до смерти напугать полузащитников соперника. Не говоря уже о нежных медиках. Тай вопреки обыкновению сидел не в первом, а в заднем ряду амфитеатра в гордом одиночестве. Люди, входившие в зал, бросали на него сочувственные взгляды, одновременно радуясь, что трагедия случилась не с ними, а с этим, словно отлитым из тефлона мастером, с которым, казалось, вообще не могло ничего случиться. «Этот случай многому нас научил», – говорили ему врачи после того достопамятного разбора, и это было действительно так. Несчастье, происшедшее с Таем, заставило изменить протокол обследования хирургических больных. У них теперь в обязательном порядке брали анализы на свертывание крови, а врачи тщательно собирали анамнез, выясняя, не было ли у больного или его родственников в прошлом тяжелых кровотечений. Ошибка Тая Вильсона не должна повториться. В этом была суть разборов по утрам в понедельники. Один из старших врачей уже подготовил методичку по хирургическим осложнениям у пациентов с болезнью фон Виллебранда. Однако этот страшный эпизод пошатнул веру Тая Вильсона в себя. Конечно, врачи должны учиться на своих ошибках и делать выводы даже из смерти своих пациентов, но он подспудно всегда считал, что все это случается с другими врачами, с ним такого быть не может. Коллеги, успокаивая его, говорили, что мальчик все равно погиб бы от опухоли, но это не могло служить оправданием. Он убил мальчика и не мог отмахнуться от этого чудовищного в своей простоте факта. Пытаясь объяснить свою роль в истории с Квинном, Тай стал по-иному оценивать себя и свою профессию. Несомненно, смерть и осложнения – враги любого врача, но больные иногда умирают. Иногда этому нет внятных объяснений. Несчастья случаются и с хорошими людьми, несчастья случаются с хорошими врачами. Иногда. Тай пытался повторять эти слова как заклинание, как мантру. «Несчастья случаются с хорошими врачами». Но это не помогало. За последнее время ему все чаще и чаще мерещилось веснушчатое улыбающееся личико Квинна, его полные доверия глаза. И каково приходится одинокой матери, которая перестала быть матерью? У его собственной матери после смерти брата оставались еще две сестры и он, да еще и муж, отец Тая, – пусть даже только номинальный. – Привет, Тина. – Все готовы судить агента ноль-ноль-семь? – спросила Тина, усаживаясь рядом с Таем. Перед собравшимися сегодня предстал доктор Дэвид Мартин по прозвищу «агент 007 с правом убийства». Это был тот самый хирург, к которому Тай так дипломатично не советовал обращаться Монике Тран и ее бабушке. Сейчас он не испытывал никакого желания присоединяться к травле, хотя за прошедший год печально известный доктор Мартин уже третий раз представал перед тайным врачебным судилищем. Насколько слышал Тай, случай на этот раз был и в самом деле вопиющий. Мартин пришел на собрание в совершенно неряшливом виде, хотя явился из дома. Было такое впечатление, что он несколько дней не причесывался. На нем были брюки цвета хаки, мятая рубашка и спортивный пиджак, как будто только что извлеченный из чемодана. Галстука не было. – Кто его одевает? Неужели он не мог найти галстук? – спросила Тина, ни к кому конкретно не обращаясь. К ней наклонился сидевший неподалеку ортопед доктор Том Спинелли. – Я слышал, от него недавно ушла жена. – Когда того и гляди выгонят, не до моды, – произнес кто-то в последних рядах. Все улыбнулись, и Тай невольно последовал их примеру. Хутен откашлялся. – Итак, начнем. Мы собрались здесь, чтобы обсудить обстоятельства смерти Мэри Михаэлидис. Доктор Мартин, мне бы очень хотелось сказать, что я рад вас видеть, но определенно нет ничего хорошего в том, что я снова вижу вас при тех же прискорбных обстоятельствах. – Хутен сделал паузу и смерил Мартина недобрым взглядом. – Доктор Мартин, к несчастью, вы лучше других знаете, как это произошло. Мы слушаем вас. Будьте любезны, изложите детали. – Да, хорошо. Мэри Михаэлидис. Тридцать девять лет. Школьная учительница. Мать троих детей. Заядлая бегунья. Пробегала за неделю тридцать миль. – Мартин говорил тихо и быстро, словно рассчитывая, что если он будет говорить достаточно быстро, то собрание пощадит его. – Она пришла в приемное отделение двенадцатого августа с жалобами на боли в левом бедре. Я подумал, что боль обусловлена чрезмерным пристрастием к бегу, и назначил ей тысячу миллиграммов тайленола в сутки – до исчезновения боли. – Очень необычное назначение, доктор Мартин. Но не важно. Боль прошла? – спросил Хутен. Вид у него был усталый и недовольный. Естественно, он знал все ответы и, видимо, тоже хотел как можно скорее покончить с этим делом. – Нет. Собственно, я не знаю, потому что ко мне она больше не обращалась. В следующий раз я увидел ее в прошлом месяце. Семнадцатого октября, нет, восемнадцатого. Она поступила в отделение неотложной помощи с переломом левого бедра. – Перелом тоже случился от чрезмерного пристрастия к бегу, доктор Мартин? – не скрывая сарказма, поинтересовался Хутен. От этого вопроса Мартин вздрогнул. – Нет, сэр. У больной была выявлена саркома бедра четвертой стадии. На мгновение Таю стало жаль Мартина. Тай побывал в его шкуре и знал, каково приходится, когда тебя и твою работу вытаскивают на всеобщее обозрение в комнате 311. Правда, сочувствие это продолжалось недолго. Мартин стоял перед собранием врачей и раньше, и эти разбирательства ничем хорошим не заканчивались. «Этот доктор опасен для больных», – подумал Тай. – Когда вы осматривали ее в первый раз, вы назначили ей полное обследование, вы хотя бы собрали у нее анамнез, поинтересовались, давно ли она начала хромать? Вы назначили рентгеновское исследование, анализ крови? – Хутен помолчал, потом продолжил: – Я знаю, что вы этого не сделали, доктор Мартин. – Хутен повернул голову в сторону сидевших за его спиной молодых коллег: – Я хочу обратить внимание молодых участников нашего собрания на то, что может случиться, когда мы забываем о мелочах. Когда мы не задумываясь выставляем за дверь бегунью с болью в бедре. Сделав это, мы включили саркоме зеленый свет, и она бесчинствовала в организме больной в течение двух месяцев. – Хутен помолчал. – Мы все хотим славы. Мы все рвемся в первооткрыватели. Мы хотим быть первыми в профессии. Мы все хотим разделять сиамских близнецов. – Прежде чем обернуться к аудитории, Хутен посмотрел в глаза Паку. – Мы все хотим пересаживать сердце и легкие, делать потрясающие пластические операции. Но мы не сможем делать ничего из этого – ни-че-го, – если не будем обращать внимание на мелочи. Именно в такие моменты Тай испытывал гордость от того, что работал в Челси под началом Хардинга Хутена. При всей резкости шефа, этот великолепный врач с сорокалетним стажем никогда ничего не упускал из виду, никогда не делал снисхождения на глупость и никогда не обращал внимания на то, что говорят другие. Хутен вновь обратился к Мартину: – Расскажите нам конец этой чудесной сказки, доктор Мартин. – Мэри Михаэлидис поступила в отделение неотложной помощи восемнадцатого октября. С первого дня ей было назначено активное лечение. Но эффекта от лечения не было, и вчера больная умерла. – Через три недели после установления диагноза? – Да, сэр. Через три недели. В зале повисла гробовая тишина. В данном случае не было никакой медицинской проблемы, на примере которой можно было бы чему-то научиться. Это было больше похоже на убийство, хотя никто не мог наверняка сказать, что бы случилось с Мэри Михаэлидис, если бы диагноз был поставлен в августе, а не в октябре. Этот случай, впрочем, и не должен был ничему научить, он должен был предостеречь: вот что бывает, когда врачи проявляют небрежность. Когда Тай был интерном, он некоторое время работал в онкологическом отделении. Сейчас он вспомнил одну пациентку, которую за четыре года до этого прооперировали по поводу рака яичника. Четыре года спустя случился рецидив опухоли, и больная поступила в отделение. Эта больная сказала Таю, что заболевание раком четыре года назад было для нее просто даром судьбы. Раньше она пила чай из китайских фарфоровых чашек только по большим праздникам, а теперь пьет из них чай каждый день… Мэри Михаэлидис никогда не будет пользоваться китайским фарфором. Она уже никогда не пожелает в конце урока всего хорошего своим ученикам. И никогда больше не будет делить ложе со своим мужем. – Доктор Мартин, – сказал Хутен, – я рекомендую попечительскому совету больницы и его филиалов лишить вас права практики и хирургической деятельности в нашей больнице. Отныне вам запрещается здесь любая медицинская деятельность. Для больницы вы отныне – персона нон грата. Хутен умолк. Мартин нервно огляделся. Казалось, он не понимает, надо ли ему что-нибудь говорить. Спустя мгновение тишину нарушил Виллануэва. Он встал, и голос его, словно усиленный мегафоном, заполнил зал: – И это все? Это все? Этот так называемый врач убил еще одного пациента, а мы говорим ему, что он persona non grata. – Виллануэва произнес эту латынь с таким видом, словно во рту у него было тухлое яйцо. Он протянул руку вперед и ткнул пальцем в сторону Мартина: – Этого типа надо отдать под суд, вывести отсюда в наручниках. По крайней мере ему надо навсегда запретить даже приближаться к больным. – Доктор Виллануэва, – спокойно заговорил Хутен, – есть определенные процедуры, и мы должны… Он не успел договорить, как Виллануэва извлек из кармана свернутую газету и начал читать набранное мелким шрифтом объявление о смерти. – Мэри Михаэлидис, тридцати девяти лет; любимая жена Стивена Михаэлидиса, радовавшая мужа своим звонким смехом; любимая мать Дэвида, десяти лет, Даррена, восьми лет, и Даниэллы, шести лет, обожавших ее за бесконечную доброту; любимая дочь Френсиса и Марты Келли, которые не могли надышаться на такую красивую, добрую и любящую дочь, как Мэри. Джордж скомкал газету и швырнул ее к первым рядам. Она не долетела одного метра до Мартина и шелестя упала к его ногам. Глава 12 После разбора Тай начал день с двух операций спондилодеза, после чего мысленно приготовился к третьей, по поводу кисты кармана Ратке. Им вдруг снова овладели сомнения и страх, набежавшие неожиданно, как грозовые тучи в ясный летний день. У больной, тридцатилетней женщины, было совершенно неправдоподобное имя – Сэнди Шор [7] . Она жаловалась на сонливость, головокружение, снижение либидо и, что самое страшное, на прогрессирующее сужение полей зрения. На МРТ была выявлена заполненная жидкостью киста, расположенная близ гипофиза на основании мозга, – редкая киста кармана Ратке. Исследования показали, что образование быстро растет, сдавливая зрительный нерв. Если операцию не сделать в ближайшие дни, больная может потерять зрение. Тай решил подобраться к опухоли доступом через нос и его придаточные пазухи. Это было выгодно с точки зрения больной, так как такой доступ не оставлял шрамов и, кроме того, выздоровление после операции было практически немедленным. С точки зрения Тая, такой способ обеспечивал минимальную кровопотерю и сопровождался минимальным риском инфекции. Он очень любил этот новый метод, носивший название трансназального эндоскопического доступа. При таком доступе требовалось больше ума и квалификации, чем при обычном, когда с лица сдирали кожу и грубо вскрывали череп. Правда, и у эндоскопического доступа были свои недостатки. Таю предстояло провести в ткань мозга тонкую эндоскопическую трубку с осветителем и прикрепленным к ней крошечным хирургическим инструментом. За ходом операции он будет наблюдать не непосредственно, а на экране монитора с использованием компьютерного картирования местоположения конца эндоскопа. После установления эндоскопа в нужное положение опухоль надо будет резецировать слой за слоем, а кусочки опухоли удалять через нос – тем же путем, каким будет введен эндоскоп. Кроме того, эндоскопические операции на мозге тоже не свободны от риска. Возможна утечка цереброспинальной жидкости. Процедура требует ювелирного мастерства. Методика была изобретательной, но не страховала от случайностей. Перед тем как оперировать, Тай любил минут пять посидеть где-нибудь в пустой комнате и представить себе весь ход операции. Если это была первая за день операция, то он мысленно проигрывал ее в голове, еще сидя в машине на больничной парковке. Представляя себе весь процесс, он совершал руками нужные движения. Тай слышал, что «Голубые ангелы» ВМС тоже тренируются, воображая себе движения штурвала при выполнении перестроений и головокружительных фигур высшего пилотажа. Если же это была не первая операция, то он обычно заходил в раздевалку или в туалет, выключал свет и проходил в воображении весь процесс операции от начала до конца. Это успокаивало и настраивало на работу. Иногда, для того чтобы добраться до внутренних чакр, Тай мысленно повторял одно и то же слово. Никто бы не догадался, что этим словом было «нежность». Руки нейрохирурга должны работать с шелковой мягкостью. Перед операцией Сэнди Шор у Тая не было возможности мысленно отрепетировать свои действия, мысленно воспроизвести их. Это выбило его из колеи, он чувствовал себя страшно неуверенно, входя в операционную. Вообще день не задался с самого начала. Во время первой операции анестезиолог не смог быстро интубировать больного – попался толстяк с короткой шеей, а это всегда создает трудности для анестезиологов. Операция прошла гладко, но с задержкой. Вторую операцию тоже не удалось начать вовремя. Так как опоздала операционная медсестра. Они не успели закончить, в то время как Сэнди уже лежала на столе в медикаментозном полусне. И вот сейчас, продвигая инструмент в мозг пациентки и корректируя положение эндоскопа по МРТ-изображению, Тай не мог отделаться от леденящего страха. Эндоскопические операции не были для него новостью – до этого он уже сделал таких десятка два. Но сейчас он не мог отделаться от ощущения, что операция неминуемо закончится катастрофой. Он напряженно ждал, что сейчас повредит внутреннюю сонную артерию и все поле на экране будет залито алой кровью. Он сделал паузу. Это чувство надвигающейся катастрофы было прежде ему неведомо и потрясло его до глубины души. Он снова посмотрел на экран магнитно-резонансного томографа, потом закрыл глаза, медленно вдохнул, потом выдохнул, надеясь прогнать страх. Но короткая медитация не помогла. Открыв глаза, Тай поймал на себе удивленные, брошенные исподволь взгляды операционной санитарки, анестезиолога и двух резидентов. Ему показалось, что они поняли, какой холодный и липкий страх овладел сейчас непробиваемым доктором Вильсоном. Страх и сомнение окутали его целиком, словно введенный в вену яд. Когда Тай учился, они с товарищами часто шутили по поводу того, у кого больше всех «играет очко». Когда в интернатуре по общей хирургии, а затем в резидентуре по нейрохирургии курсанты принимались за новую операцию, Тай был единственный, кто абсолютно не нервничал. Коллеги-резиденты в спокойной обстановке или расслабившись после выпивки, рассказывали, как среди ночи просыпались в холодном поту – им снились ужасные осложнения, которыми могла бы закончиться выполненная днем операция. Хирургические способности Тая стали легендой еще в то время, когда он был резидентом. Однажды его вызвали в психиатрическое отделение к больному, у которого развился птоз. Больной был бездомным, во времени и пространстве не ориентировался. Он постоянно что-то бормотал о том, что ЦРУ подсыпает ему в пищу соль, чтобы уморить обезвоживанием, и о том, как Верховный суд умышленно убил Стиви Рэя Вогана. Войдя в отделение, Тай прошел мимо человека, который, задыхаясь и потея, бегал вокруг теннисного стола, стараясь отбить свою собственную подачу. Прочие больные были погружены в себя, проявляя полное безразличие к окружающему. Больного, которого осмотрел Тай, звали Джеймс Брайан Купер, ему было на вид около сорока пяти лет. Он стоял у окна и внимательно смотрел на улицу. У него действительно был птоз – опущение верхнего века. Тай назначил МРТ. По какой-то причине никто не подумал о том, что психоз Купера связан с органическим поражением мозга, после чего и развился птоз. На МРТ была выявлена гигантская менингиома, поразившая обе лобные доли. Тай попытался поговорить с Купером об опухоли, о необходимости операции и ее риске, но получение информированного согласия в данном случае было чистой формальностью, лишенной всякого смысла, как это обычно бывает с больными болезнью Альцгеймера и слабоумием. Купер бормотал что-то невразумительное относительно классов переключения и подводной лодки «Морской лещ». Тай страшно удивился красоте его подписи. Буквы были выписаны так аккуратно, что их можно было смело помещать в школьные прописи. Но имя удивило еще больше – Джеймс Эрл Картер. Все это заставило Тая задуматься о том, кем был этот человек до болезни, тем более что его печень не походила на печень человека, всю жизнь основательно прикладывавшегося к бутылке. Операция прошла без сучка и задоринки. Опухоль удалили из обеих лобных долей, которые отвечают за способность к суждению. После этого по больнице тотчас разнесся слух об удивительном происшествии. Уже в послеоперационной палате Купер начал спрашивать, где его жена. Сестры, решив, что он галлюцинирует, просто отмахивались от его вопросов. Наконец больной не выдержал, схватил одну из них за руку и потребовал ответа. Он сказал ей, что у него такое чувство, будто он только что «проснулся», и спросил, который теперь год. Когда ему сказали об этом, Купер расплакался, как ребенок. Он попросил лист бумаги и начал писать. Он отдал сестрам листок с номером телефона и адресом, написанными тем же красивым каллиграфическим почерком. Социальный работник больницы была настолько заинтригована, что поехала по указанному адресу, так как телефон оказался отключенным. Мало-помалу история Купера прояснилась: этот человек был менеджером проектов компании «Пфайзер», когда опухоль начала постепенно подтачивать его способность к суждению. Сначала он делал простые ошибки. Например, забывал выйти на работу в понедельник, но зато мог рано встать и побриться в воскресенье. В то время он сам посмеивался над такими оплошностями. Однажды он целый час искал ключи от машины, выйдя из кабинета на несколько минут. Потом ему позвонили охранники и сказали, что он оставил ключ в замке зажигания и двигатель целый день вхолостую проработал на стоянке. Состояние Купера стало ухудшаться очень быстро. Опухоль буквально пожирала лобные доли. Он начал пить, потерял работу, жену, а потом и дом. Когда лобные доли перестали выполнять свои «исполнительные функции», Купер стал бездомным бродягой, страдающим манией преследования. Он стал похож на тысячи других умалишенных, жаждущих выпивки. Бывшая жена, узнав эту историю, разрыдалась. Она за это время повторно вышла замуж, но согласилась отвезти Купера в родительский дом в Далонеге, в Джорджию, где он после одиннадцатилетнего перерыва начал жизнь заново. Этот сюжет вполне годился для Голливуда, и история этого медицинского пробуждения облетела всю больницу с быстротой пожара в сосновых лесах на родине Купера. Врачи, резиденты, медсестры, которых Тай даже не знал по имени, наперебой поздравляли его с этим невероятным успехом. Так родилась легенда Тайлера Вильсона, а его потрясающая хирургическая техника и буддистская невозмутимость только укрепили ее. Коллеги восхищались его спокойному, почти духовному подходу к операциям и пытались ему подражать, но мало кому это удавалось. В то время как Тай никогда не колебался, браться ли за новые операции, другие хирурги твердо придерживались мнения, что даже такая разработанная и накатанная операция, как тотальное протезирование коленного сустава, чревата серьезными осложнениями. Коленный сустав надо удалять очень точно. Бедренную кость и кости голени надо отпиливать под точно отмеренными углами. Искусственный сустав должен быть поставлен точно на нужное место. К тому же операция угрожает инфекциями, которые могут убить больного. Протез может быть неправильно ориентирован, и тогда движения в нем окажутся ограниченными. Неправильное установление сустава может привести к нарушению походки из-за повреждения связок. Были и другие непредвиденные риски, связанные, например, с анестезией. Медицина создана для того, чтобы приносить наибольшую пользу максимально возможному числу людей. Есть очень звонкая, но, по сути, пустая фраза: «доказательная медицина». Врачи и хирурги основываются чаще на вероятностях, ведь в любой статистике всегда бывают выпадающие точки: например, больной может плохо перенести анестезию или даже умереть от нее. У пациента может быть нарушена свертываемость крови, или он может отреагировать на лекарство так, как не описано ни в одном медицинском журнале. Бывает, например, что орган находится не там, где он обычно находится. Тай помнил одну пациентку, у которой была от рождения единственная почка, о чем больная не имела ни малейшего понятия. Был один больной с дополнительным отростком плечевой кости в нижней трети. Эта аномалия встречается так часто, что даже заслужила особое наименование: надмыщелковый отросток. Был, помнится, еще больной с патологически удлиненными четвертыми пястными костями. А легочные вены вообще славятся своей топографической изменчивостью. От одного этого у любого резидента могут начаться ночные кошмары. Тай вспомнил одного своего коллегу-резидента, вечно волновавшегося и грызущего ногти парня по фамилии Ковальский. Среди резидентов ходила шутка, что «очко» у Ковальского играет так жестко, что если ему в зад засунуть уголек, то можно получить алмаз. Чтобы его «успокоить», они однажды подмешали Ковальскому слабительное в кофе. Он полдня провел в туалете, но после этого стал нервничать еще больше. Для Ковальского приобретать знания означало готовиться к чему-то невиданному и непредсказуемому. Что, если во время операции вдруг обнаружится, что у больного цирроз печени? Что, если во время операции на сердце обнаружится какое-то его невыявленное поражение? Если в медицинской литературе встречалось упоминание о том, как перепутали кишечную непроходимость с аппендицитом, Ковальский непременно находил именно эту статью. Заучивая материал, он клал рядом с собой апельсиновые дольки, так как где-то прочитал, что обонятельная стимуляция улучшает память. Не удовлетворившись восемнадцатичасовым рабочим днем, бедняга начал принимать модафинил, чтобы не уставать от длительного чтения. Если этот препарат помогает пилотам стратегических бомбардировщиков облетать без сна половину земного шара, а потом возвращаться обратно, то неужели он не поможет в такой безделице? Ковальский сильно похудел, побледнел, в глазах появилось затравленное выражение. Он стал раздражительным, страдал от частых перепадов настроения. Однажды, выполняя холецистэктомию, Ковальский обнаружил, что у больного желчный пузырь находится слева. Очевидно, в журналах он не наталкивался на упоминание о такой анатомической аномалии. Он попросил санитарку вызвать дежурного хирурга, вышел из операционной, а на следующий день отказался от прохождения резидентуры по хирургии. Впоследствии Ковальский стал успешным дерматологом. Тай был совершенно другим. Даже приступая к абсолютно новой для себя операции или оперируя очень тяжелого больного, он всегда сохранял хладнокровие. Даже если больной умирал – после операции, а то и на столе, – Тай знал, что сделал все как положено и даже больше и ему не в чем себя упрекнуть. Неужели он все это время себя обманывал? Не раздулось ли его «я» сверх меры, не закружилась ли голова от успехов, не утратил ли он способность к здравому суждению? Не эта ли самоуверенность позволила ему убить Квинна Макдэниела? Тай посмотрел на больную, на трубки, торчавшие из ее носа – единственной видимой части лица. Все остальное было прикрыто синеватым операционным бельем. Он не чувствовал даже следа былой уверенности, мозг был отуманен страхом, руки оцепенели и не слушались – руки, служившие предметом зависти всех хирургов больницы. Такой же страх он испытал две недели назад, когда засомневался, какой клипсой воспользоваться, когда оперировал аневризму. Но теперь было еще хуже. Теперь он был просто парализован. В душе медленно вскипал гнев. Он повернулся к старшему резиденту Макрайану: – Мак, вы готовы выполнить эндоскопическую операцию? Глаза резидента над маской округлились от удивления. – Конечно, Тай. Это был просто дар судьбы. Конечно, резиденты всегда хотят делать больше, чем им доверяют, но хирурги обычно заблаговременно предупреждают своих резидентов о новой задаче. В данном случае такой подход был бы просто необходим. – Я буду вести вас. Тай был уверен, что Мак проштудировал гору литературы об эндоскопических операциях на мозге. Мак встал рядом с Таем и принял из его рук инструменты. – Привыкните к ощущению, подержите в руке эндоскоп. Шаг за шагом он провел Мака через всю процедуру, восхищаясь – не без зависти – хладнокровием и выдержкой молодого врача. После того как Сэнди Шор увезли в послеоперационную палату, а Мак принял душ и ушел домой, Тай долго еще сидел в раздевалке, проклиная себя за бесхарактерность и отсутствие уверенности в себе. Он пошел в медицину по двум причинам: быть лучше, чем врачи, позволившие умереть его брату, и обходиться с близкими больных лучше, чем обошлись с ним и его матерью. Так поспешно взять мальчика в операционную, забыв о необходимых исследованиях, – непростительная ошибка даже для новичка. Хуже того, эта ошибка дорого обошлась мальчику и его матери. Он сбросил хирургическую форму и бросил ее в корзину с грязным бельем, оделся и вышел, с такой силой хлопнув дверью, что замок не защелкнулся. Тай снова закрыл дверь и направился к выходу из больницы. Глава 13 Ровно в шесть часов четырнадцать минут Тай почему-то опять оказался в комнате 311. На этот раз, правда, он был не в силах совладать с потливостью и дрожью. Холодный пот тек с него ручьями. Он вглядывался в лица – все издевательски хохотали и показывали на него пальцами – Пак, Сидни и даже Тина. Губы ее беззвучно произнесли: «Прости», – но потом она начала хохотать вдвое громче прежнего. «Возвращение блудного сына… очень похоже», – пробормотал кто-то. Тай посмотрел на Хутена, ожидая, когда тот заговорит, и Хутен действительно стал открывать и закрывать рот, но вместо слов Тай слышал только громкий жужжащий звук – ззззз, ззззз, ззззз. Это было ужасно, с шефом что-то случилось. Тина рванулась вперед. Тай был как будто парализован. Но она рванулась не к Хутену, как Таю показалось, а к нему. Тина двигалась быстро, и вдруг ее руки неожиданно легли на его плечи. Она смотрела ему в глаза и издавала тот же противный жужжащий звук. Потом жужжание оформилось в слова. «Проснись. – Тина трясла его за плечо. – Проснись! Да просыпайся же!» Тай протер глаза. Он лежал в собственной постели. Тина протягивала ему жужжащий пейджер. Таю потребовалась почти минута, чтобы окончательно прийти в себя. – Тебе приснилось что-то страшное? – участливо и с тревогой в голосе спросила Тина. Она провела пальцами по его влажным волосам.– Да, – ответил он и взглянул на пейджер. «Черепно-мозговая травма. Эпидуральная гематома. Через двадцать минут в отделении неотложной помощи. Будет доставлен вертолетом». Тай посмотрел на часы, наскоро чмокнул Тину в щеку и выпрыгнул из кровати. Через пару минут он уже надевал кожаную куртку и снимал шлем с багажника «судзуки-хаябуса». Странно, что он ездил на мотоцикле, учитывая количество прооперированных им мотоциклистов с черепно-мозговыми травмами, но ему когда-то сказали, что это самый быстрый в мире мотоцикл. Этого было достаточно, и мотоцикл был куплен. Тай полетел по Уоштеноу-авеню, великолепной двухполосной дороге без единого светофора. Он нажал педаль газа, поднял голову и увидел над головой вертолет «скорой помощи». Там на борту его больной. Он глубже утопил акселератор – «хаябус» отреагировал мгновенно. Мотоцикл едва не оторвался от дороги – теперь вертолет в небе и мотоцикл на земле шли вровень. Тай ощутил восторг, летя с сумасшедшей скоростью по Уоштеноу-авеню, мимо медицинского центра графства, забыв наконец свой постыдный страх. – Тебе приснилось что-то страшное? – участливо и с тревогой в голосе спросила Тина. Она провела пальцами по его влажным волосам. Скрестив на груди руки, доктор Пак сидел в коридоре радиологического отделения медицинского центра графства. Услышав за окном рев мотоциклетного двигателя, он мысленно выругался. «Кто знает, может быть, мне придется оперировать этого самоубийцу, если, конечно, он раньше не понадобится трансплантологам». Он осмотрел вылизанное до немыслимой чистоты помещение. На столе лежал непременный набор брошюр на тему, как бросить курить и снизить риск инсульта. Тут же валялись женские журналы со статьями о скандалах знаменитостей, о том, как похудеть и как получать больше удовольствия от секса. «Как много умственной энергии американцы расходуют впустую!» – раздраженно подумал Пак. Полтора часа назад ему сделали МРТ, и с тех пор он сидел в ожидании результата. Своим верным резидентам в Челси сказал, что пойдет на репетицию в музыкальную школу, где его дочь учится играть на виолончели. Резиденты были очень за него рады – ведь доктор Пак так мало внимания уделяет личной жизни. Но кажется, ему придется придумывать какое-то другое оправдание, так как за время, что он отсутствует в больнице, дочка могла сыграть уже целый концерт.Прошло уже несколько минут после того, как врач выглянул из кабинета и позвал:– Мистер Сон!Пак не отозвался.– Мистер Сон! – повторил врач, на этот раз громче. Пак вспомнил, что записался на прием под девичьей фамилией жены, и поднял голову. – Я посмотрел ваш снимок. Через пару минут я вас вызову.Пак не хотел, чтобы в Челси знали о том, что он решил сделать себе МРТ, не желая выказывать коллегам свою слабость. В конце концов, скорее всего на МРТ ничего не найдут. Это всего лишь головная боль напряжения, начавшаяся недель шесть назад. Сначала Пак не обращал на это внимания. Он всегда верил в превосходство духа над телом. Разве не смог он выдержать прохождение резидентуры с ее тридцатишестичасовыми дежурствами – и не один раз, а дважды? Но боль не проходила. Более того, приступы участились, и Пак начал принимать тайленол. На прием в больницу округа Уоштеноу он записался, когда начал жевать тайленол, как леденцы.Доктор Милнер, или Миллер – как его там? – сказав, что сейчас выйдет, снова исчез. Пак посмотрел на часы. Прошло уже больше пятнадцати минут. Секретарша тоже куда-то ушла. В коридоре остались только Пак и пожилой мужчина с женой. Мигающие под потолком люминесцентные светильники начали страшно его раздражать. Почему они мигают? Он наклонился вперед и взял со стола одну из брошюр: «Руководство: как бросить курить».Он отложил брошюру, встал и принялся мерить шагами коридор. От какого-то внутреннего волнения он не мог усидеть на месте. Ничегонеделание нарушало его главную установку. Так уж он был создан. Он был деятель. Если ты ничего не делаешь, то ничего и не достигнешь. Ничегонеделание – это упущенные возможности. Ничегонеделание – это то, чему предаются больные диабетом ожиревшие американцы между визитами к врачам.Несмотря на то что он провел в этой стране уже много лет, Пак до сих пор не смог до конца понять американскую культуру, столь не похожую на культуру его родной страны. Вот, например, эта больница тратит время на издание брошюр о том, как бросить курить, как избавиться от привычки вдыхать дым вещества, вызывающего самую сильную на свете зависимость, и это при том, что людей не убеждают таблички с запретом курить в общественных местах, советы близких, здравый смысл и вид страдальцев с эмфиземой легких, которые вынуждены всюду ходить с портативными кислородными баллонами и носовыми катетерами. Брошюра? Неужели кто-то всерьез думает, что она чему-то поможет?Вообще его новая родина отличается всякими странностями. Американские родители носятся со своими детьми, подчиняясь любым их капризам и социальным запросам, строят свою жизнь так, словно дети – это августейшие особы, а родители всего лишь секретари, организующие свою жизнь и работу так, чтобы успевать развозить их на спортивные и иные занятия вовремя и без опозданий. На задние стекла семейных машин клеят стикеры с силуэтами гимнастов или с изображениями футбольных шлемов и мячей, под которыми значатся имена: Бритни, Келси или Брэндон. Смысл послания ясен: родители гордятся достижениями своих детей и хвастаются ими. Как все это, в сущности, пошло и глупо!Но еще более загадочным ему представлялось поведение владельцев собак. Эти люди дисциплинированно выгуливали своих питомцев в самую суровую погоду, собирали их экскременты в пластиковые пакеты как нечто драгоценное. Господи, они даже давали собакам свои фамилии. Все это казалось Паку диким и нецивилизованным.Наконец ему надоело ходить взад и вперед по приемной. Он подошел к окошку и заглянул внутрь, стараясь обнаружить врача, медсестру, секретаря – кого угодно, на ком можно было бы сорвать раздражение. Никого. Наверное, приехал представитель какой-нибудь фармацевтической фирмы и угощает всех бесплатным обедом. Наверное, это обворожительная женщина со слишком глубоким вырезом платья – так проще уговорить врачей выписывать именно их продукцию. Пак вспомнил, как одна такая дама пыталась всучить ему книгу – историю некоего продавца виагры. Книга называлась: «Твердая продажа». Нет, это было совершенно неприемлемо.Пак открыл дверь с надписью «Больным без сопровождения медсестры вход запрещен» и пошел в конец короткого коридора. Между кабинетами на стенах висели заключенные в рамки детские рисунки. Он дошел до конца коридора и увидел на стене негатоскоп, на котором висел отпечаток МРТ. Аксиальный снимок головы, автоматически отметил он. Изображение было достаточно контрастным, хотя по краям виднелись небольшие артефакты движения – недосмотр лаборанта. Но надо признать, что снимок в целом очень качественный. Пак подошел ближе. В правом полушарии яркая масса, не компактная, размытая, с нечеткими контурами и зубчатыми краями. «Двух мнений быть не может, – подумал Пак, – классическая полиморфная глиобластома, самая злокачественная опухоль не только мозга, но и вообще человеческого тела. Излечение невозможно, эффективного лечения не существует. Кто бы ни был этот бедняга, его надо немедленно оперировать». Пак покачал головой. Даже ему будет трудно оперировать этот случай. Больному отпущено от полугода до года. Надо сказать этому медлительному Милнеру, или, как его, Миллеру, чтобы он направил больного в Челси. Пак снова посмотрел на снимок и прочел имя больного в правом нижнем углу. СОН. Пак посмотрел еще раз. Это же девичья фамилия его жены! Странно… Сон… Он понял – увы, это его снимок. Пак почувствовал, что его сейчас вырвет. Полтора часа назад ему сделали МРТ, и с тех пор он сидел в ожидании результата. Своим верным резидентам в Челси сказал, что пойдет на репетицию в музыкальную школу, где его дочь учится играть на виолончели. Резиденты были очень за него рады – ведь доктор Пак так мало внимания уделяет личной жизни. Но кажется, ему придется придумывать какое-то другое оправдание, так как за время, что он отсутствует в больнице, дочка могла сыграть уже целый концерт. Прошло уже несколько минут после того, как врач выглянул из кабинета и позвал: – Мистер Сон! Пак не отозвался. – Мистер Сон! – повторил врач, на этот раз громче. Пак вспомнил, что записался на прием под девичьей фамилией жены, и поднял голову. – Я посмотрел ваш снимок. Через пару минут я вас вызову. Пак не хотел, чтобы в Челси знали о том, что он решил сделать себе МРТ, не желая выказывать коллегам свою слабость. В конце концов, скорее всего на МРТ ничего не найдут. Это всего лишь головная боль напряжения, начавшаяся недель шесть назад. Сначала Пак не обращал на это внимания. Он всегда верил в превосходство духа над телом. Разве не смог он выдержать прохождение резидентуры с ее тридцатишестичасовыми дежурствами – и не один раз, а дважды? Но боль не проходила. Более того, приступы участились, и Пак начал принимать тайленол. На прием в больницу округа Уоштеноу он записался, когда начал жевать тайленол, как леденцы. Доктор Милнер, или Миллер – как его там? – сказав, что сейчас выйдет, снова исчез. Пак посмотрел на часы. Прошло уже больше пятнадцати минут. Секретарша тоже куда-то ушла. В коридоре остались только Пак и пожилой мужчина с женой. Мигающие под потолком люминесцентные светильники начали страшно его раздражать. Почему они мигают? Он наклонился вперед и взял со стола одну из брошюр: «Руководство: как бросить курить». Он отложил брошюру, встал и принялся мерить шагами коридор. От какого-то внутреннего волнения он не мог усидеть на месте. Ничегонеделание нарушало его главную установку. Так уж он был создан. Он был деятель. Если ты ничего не делаешь, то ничего и не достигнешь. Ничегонеделание – это упущенные возможности. Ничегонеделание – это то, чему предаются больные диабетом ожиревшие американцы между визитами к врачам. Несмотря на то что он провел в этой стране уже много лет, Пак до сих пор не смог до конца понять американскую культуру, столь не похожую на культуру его родной страны. Вот, например, эта больница тратит время на издание брошюр о том, как бросить курить, как избавиться от привычки вдыхать дым вещества, вызывающего самую сильную на свете зависимость, и это при том, что людей не убеждают таблички с запретом курить в общественных местах, советы близких, здравый смысл и вид страдальцев с эмфиземой легких, которые вынуждены всюду ходить с портативными кислородными баллонами и носовыми катетерами. Брошюра? Неужели кто-то всерьез думает, что она чему-то поможет? Вообще его новая родина отличается всякими странностями. Американские родители носятся со своими детьми, подчиняясь любым их капризам и социальным запросам, строят свою жизнь так, словно дети – это августейшие особы, а родители всего лишь секретари, организующие свою жизнь и работу так, чтобы успевать развозить их на спортивные и иные занятия вовремя и без опозданий. На задние стекла семейных машин клеят стикеры с силуэтами гимнастов или с изображениями футбольных шлемов и мячей, под которыми значатся имена: Бритни, Келси или Брэндон. Смысл послания ясен: родители гордятся достижениями своих детей и хвастаются ими. Как все это, в сущности, пошло и глупо! Но еще более загадочным ему представлялось поведение владельцев собак. Эти люди дисциплинированно выгуливали своих питомцев в самую суровую погоду, собирали их экскременты в пластиковые пакеты как нечто драгоценное. Господи, они даже давали собакам свои фамилии. Все это казалось Паку диким и нецивилизованным. Наконец ему надоело ходить взад и вперед по приемной. Он подошел к окошку и заглянул внутрь, стараясь обнаружить врача, медсестру, секретаря – кого угодно, на ком можно было бы сорвать раздражение. Никого. Наверное, приехал представитель какой-нибудь фармацевтической фирмы и угощает всех бесплатным обедом. Наверное, это обворожительная женщина со слишком глубоким вырезом платья – так проще уговорить врачей выписывать именно их продукцию. Пак вспомнил, как одна такая дама пыталась всучить ему книгу – историю некоего продавца виагры. Книга называлась: «Твердая продажа». Нет, это было совершенно неприемлемо. Тай приехал в больницу, поставил на парковке мотоцикл и вошел в здание за несколько секунд до посадки вертолета. Он выбежал на посадочную площадку. – Рассказывайте, – крикнул он, стараясь перекричать шум вращающихся лопастей и помогая выкатывать носилки через стеклянную дверь. – Мини-фургон с тремя пассажирами. Отец был за рулем. Погиб на месте. Остались сын десяти лет, скорее всего с эпидуральной гематомой, и мать – ее доставят минут через пять с подозрением на внутримозговое кровоизлияние в правой лобной доле… состояние не внушает оптимизма. Видимо, ее тоже придется срочно оперировать. Тай взглянул на карту. – Ахмад, – прочитал он вслух. Да, погибший отец был Ахмад, врач-педиатр. – Боже мой! – воскликнул Тай. – Я же его хорошо знал! Фельдшер посмотрел на Тая. – Может быть, вы знаете и о его наркотических привычках? – Он помолчал. – Да, этот любимый всеми педиатр был здорово возбужден, когда садился за руль семейного авто. Послышался шум мотора приближавшегося второго вертолета с миссис Ахмад на борту. – Нам нужен еще один нейрохирург, – крикнул Тай вышедшей на площадку медсестре. – Кого мы можем вызвать? – Пака, – ответила она. – Суна Пака. В десяти милях от больницы, в медицинском центре графства, доктор Пак пытался собраться, осмыслить происшедшее и как-то объяснить то, что увидел на снимке. Ошибки быть не могло. За пять минут отрицание очевидного сменилось безудержным гневом, а потом смирением. У Пака подогнулись колени. В поисках опоры он ухватился за стену и сбил на пол детский рисунок – аккуратное изображение пестрой бабочки. Раздался звон разбитого стекла, и в кабинет вбежали врач и медсестра. Сун Пак гнал свою «хонду» к больнице, держа на коленях большой конверт со снимком. Глаза его были красны от слез, которые он то и дело непроизвольно смахивал ладонью. Лежавший рядом с ним пейджер беспрерывно жужжал, но он не слышал сигнала. В салоне громко звучала «Рапсодия в стиле блюз». Пак прибавил громкость. Это была первая американская музыка, которую он услышал на родине, в Корее, и тогда же впервые захотел переехать в Соединенные Штаты. Классическая, смешанная с джазом музыка тогда его словно заворожила. Это был музыкальный калейдоскоп Америки, ее плавильного котла, ее имперского сумасшествия. У рапсодии был стальной ритм и трещоточные эскапады – Сун тогда снова и снова проигрывал мелодию в крошечной комнатке общежития на окраине Сеула. Теперь он твердо держал руль и ехал с предельно допустимой скоростью, не обращая внимания на сигналы какого-то водителя за спиной, призывавшего ехать еще быстрее. Но он сейчас мог думать только о прооперированных им больных с глиобластомой. Некоторые прожили после операции несколько лет, но в большинстве случаев срок выживания составлял 14 месяцев, для точности – 14,6 месяца. Столько прожил Тед Кеннеди и, по иронии судьбы, Джордж Гершвин, автор звучавшей в машине, будто реквием, музыки.Обозвав доктора Милнера – или Миллера? – идиотом за то, что тот пытался убедить его нейрохирурга в том, что опухоль может оказаться и доброкачественной, он позвонил в больницу и попросил секретаря Хардинга Хутена, Энн Холланд, назначить ему встречу с шефом. Энн заколебалась, но Пак настаивал, и она в конце концов согласилась.После этого Пак, с трудом попав в рукава, надел куртку и вышел из медицинского центра. Сун Пак гнал свою «хонду» к больнице, держа на коленях большой конверт со снимком. Глаза его были красны от слез, которые он то и дело непроизвольно смахивал ладонью. Лежавший рядом с ним пейджер беспрерывно жужжал, но он не слышал сигнала. В салоне громко звучала «Рапсодия в стиле блюз». Пак прибавил громкость. Это была первая американская музыка, которую он услышал на родине, в Корее, и тогда же впервые захотел переехать в Соединенные Штаты. Классическая, смешанная с джазом музыка тогда его словно заворожила. Это был музыкальный калейдоскоп Америки, ее плавильного котла, ее имперского сумасшествия. У рапсодии был стальной ритм и трещоточные эскапады – Сун тогда снова и снова проигрывал мелодию в крошечной комнатке общежития на окраине Сеула. Теперь он твердо держал руль и ехал с предельно допустимой скоростью, не обращая внимания на сигналы какого-то водителя за спиной, призывавшего ехать еще быстрее. Но он сейчас мог думать только о прооперированных им больных с глиобластомой. Некоторые прожили после операции несколько лет, но в большинстве случаев срок выживания составлял 14 месяцев, для точности – 14,6 месяца. Столько прожил Тед Кеннеди и, по иронии судьбы, Джордж Гершвин, автор звучавшей в машине, будто реквием, музыки. Обозвав доктора Милнера – или Миллера? – идиотом за то, что тот пытался убедить его нейрохирурга в том, что опухоль может оказаться и доброкачественной, он позвонил в больницу и попросил секретаря Хардинга Хутена, Энн Холланд, назначить ему встречу с шефом. Энн заколебалась, но Пак настаивал, и она в конце концов согласилась. Поднявшись в лифте на двенадцатый этаж, он решительно направился в кабинет Хутена. Посмотрев на картину Ротко, одернул пиджак и собрался с духом. Смолоду Пак полагался только на разум и научные данные и решил сделать это и сейчас, чтобы использовать все шансы. Не стоило дважды проходить медицинскую подготовку, чтобы безвольно сдаться раку, думал он. Хутен ждал его прихода.– Сун, – произнес он вместо приветствия.Пак вытащил из конверта снимок и протянул его Хутену. Шеф надел очки и поднес пленку к свету.– Паршивая опухоль. – Хутен прочитал имя больного в углу снимка. – Я бы сказал, что мистеру Сону не следует покупать большие упаковки майонеза. – Хутен покачал головой.– Это я – Сон, – ровным голосом произнес Пак. – Это мой снимок.– Боже мой! – Было видно, что Хутен потрясен.– Я хочу, чтобы вы прооперировали меня как можно скорее. Завтра. В крайнем случае послезавтра. – Пак протянул Хутену короткий список: – Здесь имя анестезиолога и медсестер. Я бы хотел, чтобы они приняли участие в операции.– Сун, давайте сделаем это через неделю. Вам не нужно время, чтобы привести в порядок свои дела?– Любое промедление уменьшит шанс на выживание.– Да, но все равно я не стал бы так сильно спешить.– Это не спешка, это логически обоснованное решение.Хутен долго рассматривал снимок, потом перевел взгляд на Пака:– Вы уверены, Сун?На мгновение Пак заколебался, но тут же отбросил сомнения и уверенно посмотрел в глаза Хутену.– Хорошо, значит, завтра в шесть утра в предоперационной.Пак протянул руку и крепко пожал ладонь Хутена. Хутен ждал его прихода. – Сун, – произнес он вместо приветствия. Пак вытащил из конверта снимок и протянул его Хутену. Шеф надел очки и поднес пленку к свету. – Паршивая опухоль. – Хутен прочитал имя больного в углу снимка. – Я бы сказал, что мистеру Сону не следует покупать большие упаковки майонеза. – Хутен покачал головой. – Это я – Сон, – ровным голосом произнес Пак. – Это мой снимок. – Боже мой! – Было видно, что Хутен потрясен. – Я хочу, чтобы вы прооперировали меня как можно скорее. Завтра. В крайнем случае послезавтра. – Пак протянул Хутену короткий список: – Здесь имя анестезиолога и медсестер. Я бы хотел, чтобы они приняли участие в операции. – Сун, давайте сделаем это через неделю. Вам не нужно время, чтобы привести в порядок свои дела? – Любое промедление уменьшит шанс на выживание. – Да, но все равно я не стал бы так сильно спешить. – Это не спешка, это логически обоснованное решение. Хутен долго рассматривал снимок, потом перевел взгляд на Пака: – Вы уверены, Сун? На мгновение Пак заколебался, но тут же отбросил сомнения и уверенно посмотрел в глаза Хутену. – Хорошо, значит, завтра в шесть утра в предоперационной. Глава 14 Виллануэва сидел на своем коронном стуле, совмещая в одном лице регулировщика движения, дирижера и инспектора манежа. Ему не нужны были ни радар, ни палочка, ни хлыст – он вполне обходился мощными руками, которыми махал, как завзятый ярмарочный зазывала. Он был в своей стихии. Перелом бедра – сюда, обезвоженный младенец – туда, ребенок с высокой температурой – вон в тот бокс. Парамедики вкатили в отделение воняющего мочой алкаша со спутанными сальными волосами и в грязных лохмотьях. – Спасибо за подарок, ребята, – радушно воскликнул Виллануэва. – Но я плохо себя чувствую и ничем не могу вас отблагодарить. – Парни заулыбались, закатывая глаза в притворном восхищении. Они уже привыкли к этой старой шутке. – Расплатитесь с нами в следующий раз, – отшутился один из них. – В следующий раз вы отвезете его в больницу округа, идет, парни? Не прошло и секунды, как в отделение ввезли еще одну каталку. На ней лежал седой мужчина, которого вырубила каким-то тяжелым предметом его сожительница. Эль Гато царственным жестом отправил его в бокс номер три. Следом вошла и сожительница, жалуясь на боль в спине. Виллануэва послал ее в противоположном направлении, чтобы не допустить продолжения драки. Женщина стонала, утверждая, что «этот ублюдок» толкнул ее через кофейный столик. «Наверное, именно этим занимаются великие голливудские режиссеры – разводят соперников по разным углам», – подумал Виллануэва. Не все случаи были столь безобидными. Иногда привозили пациентов с огнестрельными ранениями, полученными в гангстерских разборках. Вслед за «скорой помощью» приезжали члены враждующих банд, и Виллануэве приходилось использовать все наличные помещения, чтобы разделить их и поставить между ними хотя бы пару копов. Больница охранялась полицейскими, но они явно не могли противостоять молодым гангстерам. В обязанности полицейских входило следить за порядком на парковке и помогать больным и родственникам не заблудиться в лабиринте больничных коридоров. На этот раз Виллануэва вызвал дежурного полисмена Барни Файфа, нарколептика, который дремал большую часть своей смены. – Кто возьмет спину? – воззвал Виллануэва, махнув рукой в сторону женщины, которую с силой толкнули на кофейный столик. – Смайт, это твое. – Слушаюсь, доктор В., – ответил Смайт. Он родился в Лондоне и сохранил приверженность к сценическому английскому, несмотря на то что проживал в Северной Каролине с двенадцатилетнего возраста. – Слушай, Смайт, – обратился к нему Виллануэва, свирепо пародируя аристократический акцент младшего резидента. – Почему ты кажешься в два раза умнее меня, хотя на самом деле это я в два раза умнее? Сестры, сидевшие за спиной Виллануэвы, дружно захихикали. – Вы правы, доктор Виллануэва – он не просто умный, он умный с большой буквы У, – сказала одна из них, тоже преувеличенно имитируя британский выговор. – О, а я бы хотела, чтобы меня лечил настоящий джентльмен, пусть даже и с акцентом, – фальцетом произнесла другая. – Вы разозлите Большого Кота! – игриво отругала подруг третья сестра. Какой-то нервный резидент взял со стола историю болезни и попытался бочком выскользнуть в палату, стараясь не попасться на глаза Виллануэве. – Не надо так спешить, доктор Значит-Так, – окликнул его Виллануэва. Вообще-то фамилия доктора была Кауфман, а за глаза все звали его «Значит-Так», но только Виллануэва говорил это в лицо. Значит-Так остановился. Виллануэва взял карту из рук молодого врача. – Что это вы норовите от меня убежать? – Нет, доктор Виллануэва, я просто взял историю. – Что же это за такая важная история, что вы даже не хотите пообщаться с Большим Котом? – Больной с меленой. – И вы хотели утаить от меня такой важный случай – кровь в кале? Сестры прыснули. – Нет, доктор. – Вы хотите сказать, что кровавый стул для вас важнее, чем перекинуться парой слов со мной? Я понял вас именно так. Значит-Так занервничал и промычал что-то нечленораздельное. – Зачем вам терять время на этого больного? – спросил Виллануэва. – Это случай для доктора Палец-В-Попе. – Гато никогда не упускал случая отпустить эту избитую шутку. Доктор Ричард Линкольн, заведующий проктологией, был замечательным врачом, но это не спасло его от прозвища Палец-В-Попе. Виллануэва снова пристал к Кауфману. – Вы читаете все журналы. Расскажите мне то, чего я не знаю. Кауфман задумался. – Значит, так, – начал он. Этот вербальный тик, видимо, был врожденным. Полдюжины врачей и сестер в отделении отвернулись, чтобы Кауфман не видел их улыбок. – Динамическая искусственная вентиляция легких при хронической обструктивной болезни легких может… Виллануэва не дал ему договорить: – Это я видел: тяжелая неврологическая дисфункция и рН ниже 7,25 не являются абсолютными противопоказаниями – ля-ля-ля. Расскажите мне то, чего я не знаю. Кауфман снова задумался, потом лукаво улыбнулся. – Значит, так, лапароскопический хирург, играющий в компьютерные игры, делает на сорок семь процентов меньше ошибок… – …и работает на тридцать семь процентов быстрее, чем его коллеги. «Архив хирургии». Придумайте что-нибудь получше. Кауфман, воспользовавшись случаем, хотел было забрать историю болезни, но Виллануэва отрицательно покачал головой. – Я так на вас рассчитывал. – Ну хорошо, значит, так, вы знаете, что слово «бедлам» происходит от названия лондонского госпиталя Святой Марии Вифлеемской для душевнобольных преступников? – Серьезно? – удивился Виллануэва и похлопал Кауфмана по плечу. – Вот это действительно интересно. Эта веселая болтовня была прервана побитым мужем, лежавшим в третьем боксе. Словно пробудившийся от укола транквилизатора лев, он, взревев, сел на каталке, напугав все отделение. – Чем она меня ударила? – грозно спросил он. – Успокойтесь, мистер Мерривезер. – Невролог доктор Джонсон взял больного за плечо и попытался уложить на каталку. – Каким-то тупым предметом. А теперь давайте посмотрим, как работают ваши глаза. Услышав вопрос, неофициальная миссис Мерривезер прервала свое повествование о боли в спине и никуда не годном муже и крикнула: – Да настольной лампой! Виллануэва окинул взглядом помещение и увидел, что Барни Файф тихо дремлет, закрывшись номером «Пипл». Большой Кот соскользнул со стула и занял позицию между враждующими сторонами, напустив на лицо свирепое выражение бывшего полузащитника, готового отразить любой натиск. Когда же стало ясно, что мужчина просто хотел выяснить, чем же его ударили, Виллануэва вернулся на свой стул – на свой командный пункт, откуда руководил отделением. По дороге он схватил пончик из пакета, третий день лежавшего на столе медсестер, и, улыбаясь, сел. Буквально через две секунды стул развалился. Сначала раздался подозрительный треск. Виллануэва наклонился, чтобы посмотреть, что произошло, но в этот момент точно посередине сломалась вторая ножка, и стул подломился. Гато оказался на полу. Это была картина, достойная кисти великого живописца, – пытающийся встать трехсотпятидесятифунтовый латиноамериканец в едва сходящейся на нем хирургической форме. Смущенный, целый и невредимый, он наконец поднялся на ноги. Теперь, когда стало ясно, что ничего страшного не произошло, в собравшейся вокруг маленькой толпе послышались приглушенные смешки. Видя, что все смотрят на него, хотя и тщательно это скрывают, Виллануэва одернул форму и раскланялся, показав голые ягодицы тем, кто стоял у него за спиной. Медсестры от восторга захлопали в ладоши. Виллануэва принялся рассматривать то, что осталось от стула, надеясь найти какой-нибудь дефект. Ничего не обнаружив, он оглядел присутствующих: – У меня один вопрос. Никто ночью не подпилил ножки? Смешки превратились в неудержимый хохот. Виллануэва попытался сохранить на лице рассерженное выражение, но не выдержал и присоединился к общему смеху, не забыв сунуть в рот остатки пончика. Глава 15 Сидни вышла из операционной, чтобы ответить на телефонный звонок. Волноваться было не о чем. Операция, АКШ, была почти закончена. Сидни была уверена, что эта аббревиатура известна всем, – до тех пор, пока кто-то из персонала не спросил ее, почему она получает двенадцать тысяч долларов за каких-то алкашей. Она тогда терпеливо объяснила, что это вовсе не алкаши, а аортокоронарное шунтирование. Когда она выходила из операционной, грудная клетка больного была еще открыта. Но старший резидент Сэнфорд Вильямс держал все под контролем. Вильямс прошел долгий и трудный путь обучения и был теперь одним из лучших хирургов больницы. Сидни гордилась своими резидентами и, не жалея сил и времени, занималась с ними и в операционной, и в лаборатории вивария. Семь лет назад она учила Вильямса пришивать кожные трансплантаты крысам, а теперь с удовольствием смотрела, как он ловко накладывает сосудистые швы, не видимые невооруженным глазом. Она ответила на вызов, когда услышала громкие голоса из операционной, и поспешила туда. Вильямс и сестра Моника Тран стояли буквально нос к носу – вернее, они стояли бы нос к носу, если бы Моника не была на целый фут ниже молодого человека. Вильямс, высоченный южанин, в обычной одежде всегда выглядел как переросток, которому стала мала школьная форма. Даже хирургическая шапочка была с резинкой. Тран, напротив, была крошечной, миниатюрной вьетнамкой, ходившей в сандалиях на платформе и носившая мешковатые рубашки. Это были две противоположности. Сейчас они оба были в масках, но прищуренные глаза и возбужденные голоса, даже приглушенные масками, не могли скрыть неподдельного гнева. На полу, рядом с врачом и сестрой, валялось содержимое перевернутого таза – раскрытые упаковки, трубки, кусочки тканей, бинты, марля, шарики, использованные перчатки, салфетки, некогда белые, а теперь пропитанные кровью полотенца. На подставке болтались два обрывка окровавленной марли. За спинами Моники и Вильямса топтался младший резидент с иглодержателем, заряженным иглой с шовным материалом, готовый начать ушивать рану. – Мне все равно, – заявила Тран. – Тебе все равно? – Мне все равно. Он может лежать здесь до посинения, хоть всю ночь. – Моника решительным жестом скрестила руки на груди, давая понять, что от своего не отступится. – Больного нельзя зашивать, пока мы не найдем салфетку. – Я не оставлял салфетку в ране, – почти кричал Вильямс. – Я их никогда не оставляю. – Ни он, ни Тран не видели вошедшую в операционную Сидни. – Ты такая… – Он что-то произнес по-вьетнамски. – Что?! Ты говоришь, что я тебя достала? Не испытывай на мне свой жуткий вьетнамский. Можно подумать, великий и непогрешимый Сэнфорд Вильямс никогда не оставляет в ране салфеток… – Тран неистово жестикулировала. Теперь Вильямс, немного успокоившись, скрестил на груди руки и, откинув назад голову, взирал на Монику с высоты своего роста. – С каких это пор ты стала такой эмоциональной? – Салфеток было двадцать две. Теперь их двадцать одна. Или назначай рентген, или помоги мне найти салфетку в мешках. Никто не выйдет отсюда, пока мы ее не найдем. – Черта с два. – Вильямс обернулся к младшему резиденту: – Зашивайте! – Тебе не хватает эмоций? – Тран ткнула Вильямса в грудь. – Сейчас тебе будут эмоции. – Господи, Моника, что с тобой? Младший резидент буквально застыл над раной с занесенным иглодержателем в руке, словно послушный ребенок, ждущий, когда родители разрешат ему начать есть. Сидни наблюдала эту сцену, не вмешиваясь. Она пыталась понять, что происходит. Ясно, что поводом послужила странная потеря салфетки 4х4 дюйма, но причина была иная, и она не могла ее понять. И так как не понимала, то не могла – как старший здесь врач – принять решение. И когда это, черт побери, Сэнфорд успел выучить вьетнамский? Она ждала и наблюдала. Ответ возникнет внезапно. Такова природа загадки. Смотри долго и что-нибудь разглядишь, как в случае с Джоанной Уитмен. Дело не в пропавшей салфетке, но – в чем? Здесь было что-то другое. Между этими двумя молодыми людьми пылала нешуточная страсть, и Сидни стало неловко. Было такое впечатление, что она подсматривает в замочную скважину. Но она видела что-то – за неимением лучшего обозначения – «настоящее». И по этой причине ей не хотелось вмешиваться. Обычно сестры так не ведут себя с врачами – они всегда послушны и исполнительны. Моника Тран уставила горящий взгляд на Вильямса. Через громкоговорители играла песня «Рэд Хот Чили Пепперс»: «Девчонка с юга с говорком нараспев…» Сидни подбирала разную музыку для разных этапов операции. Вначале ей нравился Брайан Ферри или что-то такое же умиротворяющее. В ходе основного этапа она предпочитала «Ю-Ту», что всегда бодрило. К моменту окончания ритмы становились жесткими и быстрыми. Не сказав больше ни слова, Тран наклонилась и принялась рыться в мешках с отходами – в кусках тканей, обрывках операционного белья и перевязочного материала, что-то беспрерывно треща по-вьетнамски. – Ты думаешь, что я бросила салфетку и забыла, мистер Умник. Ой, простите, доктор Умник. Ты думаешь, что знаешь все. Ты даже не знаешь, как правильно сказать «фо». – Моника произнесла название вьетнамского блюда не «фо», а скорее как «фу». Только в этот момент Вильямс заметил, что вернулась Сидни. Он смущенно умолк. – Доктор Саксена. Моника Тран подняла голову и тоже замолчала. – Доктор Вильямс, на два слова. Сидни не хотелось отменять распоряжений Вильямса, который в ее отсутствие становился оперирующим хирургом. Но официально операция была записана на нее, и в случае осложнений отвечать пришлось бы ей. Мало того, в этом споре были правые и неправые, и не прав в данном случае был Вильямс. Они вышли в предоперационную. Сидни посмотрела на молодого хирурга. – Моника такая упрямая… – Он умолк и покраснел, ожидая, что скажет наставник. – Она права. Знаешь, каждый год в стране хирурги оставляют в телах пациентов тысячу разных предметов, для точности – около полутора тысяч. Забыть что-то в ране – это не признак слабости, но отказ от проверки – это слабость, и слабость непростительная. Не говоря уж о том, что под протоколом операции расписываться буду я. Мне совсем не хочется завтра искать здесь, в этой операционной, забытый тобой в ране кусок марли. Я не хочу предстать перед судом, а еще больше не хочу выступать гладиатором на арене Колизея в будущий понедельник. – Последнее сразу отрезвило Вильямса. – Либо вы назначаете рентген, либо это делаю я. Или можете вместе с Моникой поискать салфетку в мешках. – Сидни старалась подражать Хутену. Впрочем, ни для кого не было откровением, что в один прекрасный день именно Сидни Саксена может занять его место. – Но, не отыскав салфетку, вы не имеете права зашивать рану. Вильямс поджал губы и шумно выдохнул носом. Повернувшись, он направился в операционную: – Отлично, мы делаем рентген. Спустя двадцать минут салфетка была обнаружена в грудной клетке больного. Глава 16 Операция мальчика, сына Ахмада, оказалась простой и прошла без осложнений. Ребенок пришел в себя и начал задавать вопросы. Тай посветил ему в глаза фонариком и попросил поднять обе руки, внимательно осмотрел криволинейный разрез на коже головы и при этом тихо наговаривал на диктофон текст, который потом надо будет перенести в историю болезни. «Зрачки одинаковые, правильной формы, реакция на свет сохранена. Мышечный тонус и произвольные движения сохранены во всех конечностях. Ребенок правильно ориентирован в своей личности, месте и времени». Тай закончил диктовать. Он хотел добавить: «Мальчик не знает, что его отец мертв и что добрый педиатр накурился марихуаны, прежде чем посадить сына в машину и сесть за руль», – но передумал. Из своего кабинета на двенадцатом этаже спустился Хутен, чтобы помочь прооперировать миссис Ахмад. Странно, но шеф не выразил никакого неудовольствия из-за того, что Сун Пак не реагировал на вызов. Миссис Ахмад еще не вышла из наркоза, но скоро она проснется и начнет налаживать разбитую жизнь своей семьи. Операция по поводу кисты кармана Ратке у Сэнди Шор тоже закончилась без происшествий. Мак оказался способным учеником с хорошими руками и непоколебимой уверенностью в своих силах, которой мог с некоторых пор позавидовать и сам Тай. Теперь он оказался по ту сторону баррикад, и оказался по своей вине. Как бы он ни рассуждал о причинах смерти Квинна Макдэниела, вывод неизменно оказывался одним и тем же – он, Тайлер Вильсон, приставил ружье к виску мальчика и спустил курок. Это было убийство. Разве нельзя назвать убийством неосмотрительную, непростительную ошибку, какую он допустил? Он ощутил во рту кислый вкус изжоги. Смерть мальчика поколебала его неуязвимость, тот сплав мысли и действия, который философ Михай Чиксентмихай называл потоком. Тай утратил то, чем обладал до этого. Как вернуть потерянное? Этот вопрос не давал покоя. Он старался отгонять от себя мысли о том, что будет делать, если это не удастся. Переодеваясь, Тай думал о том, как быстро улетучилась его уверенность в себе. Две операции на позвоночнике он сделал быстро и не задумываясь, а потом, когда от него потребовалось максимальное напряжение сил и вся его квалификация, застрял. Начал думать, и это все погубило. Тай поддался сомнениям. Он мысленно запретил себе думать и тут же вслух расхохотался от собственной глупости. Самый лучший способ на чем-то зациклиться – это запретить себе об этом думать. Спросите любого подающего, который провалил бросок, или баскетболиста, не попавшего в корзину с линии штрафного броска. В школе Тай был завзятым спортсменом. Он играл подающим в «Сан-Луис-Обиспо» и лучше всех попадал в корзину в баскетбольной команде «Тигры». Тай помнил, как у его товарищей по команде иногда наступало странное психическое торможение, которое мешало им хорошо играть. Дон Бланкеншип, лучший игрок их бейсбольной команды, начинал задыхаться, когда ему приходилось делать даже самый короткий бросок. Рука переставала повиноваться, и мяч падал едва ли не у его ног. К счастью для «Тигров», бейсмену не надо часто бросать. Такое странное психическое торможение мешает играть не только спортсменам школьных команд. Даже игрок основной лиги «Нью-Йорк янкис» Чак Кноблаух тоже страдал от этого проклятия. Можно назвать множество подающих, чья спортивная карьера не состоялась, так как их броски утратили ювелирную точность. В баскетбольной команде у Тая был товарищ – жилистый нападающий по имени Трент Браун. Однажды он не попал в корзину, выполняя свободный бросок, и с этого момента, делая такие броски, стал попадать один раз из трех. Эти неудачи стали причиной его ухода из первого дивизиона – и все потому, что он не смог преодолеть убеждения в своей неспособности попасть мячом в корзину с расстояния каких-то четырнадцати футов. Игроки в гольф называют этот страх мандражем, а спортивные психологи зарабатывают неплохие деньги, помогая спортсменам от него избавляться. Разумеется, спорт – не единственная сфера человеческой деятельности, где можно застрять. «И я – наглядное тому доказательство», – подумал Тай. Воспоминание о тех днях, когда он активно занимался спортом, вдруг породило идею. Ему вскоре предстояло читать лекцию о применении гормона прогестерона при травматических поражениях головного мозга. Идея возникла у Тая и его коллеги из отделения неотложной помощи. Они заметили, что женщины лучше, чем мужчины, переносят травмы головного мозга. А что, если женский гормон прогестерон оказывает защитное действие на головной мозг? Оказалось, что они были правы, и Тай написал свою пятнадцатую статью в «Медицинский журнал Новой Англии». Но сейчас, вместо того чтобы работать над докладом, он на мотоцикле уехал из больницы, вернулся домой и переоделся в шорты, футболку и высокие кроссовки. Взглянув на себя в зеркало, выдернул с висков пару седых волос. Из зеркала на него с юношеским задором смотрели ярко-синие глаза. Потом он снова сел на мотоцикл и поехал по Ок-стрит на спортплощадку местной средней школы, где по вечерам собирались школьники и взрослые, чтобы поиграть в баскетбол на заасфальтированном дворе. Пейджер Тай оставил дома. Когда игроки стали разбиваться на команды, он решил поиграть со школьниками, чем немало удивил юных баскетболистов. Обычно он играл очень гладко. Быстро двигался, находил кратчайший путь к выгодной позиции, легко замечал неприкрытых игроков, чтобы отдать им пас, умел ловко отобрать мяч у противника и отлично, в прыжке, забрасывал его в корзину. Кроме того, Тай был хорошим тактиком. Умел предугадывать, где мяч окажется в следующую секунду. Он умел находить позиции для отражения бросков противника, отбирал мяч, делал красивые обманные движения, умел резко вырываться вперед. Он быстро находил свое место в выбранной команде, будь то в нападении, защите или в ведении мяча. В результате его команда обычно выигрывала. Таковы были результаты неутомимых тренировок в школьные годы, когда Тай играл часами, играл постоянно при любой возможности – до того, как начал заниматься сначала мелким воровством в магазинах, а потом посвятил себя медицине, стремясь стать лучшим в мире хирургом. Но сегодня, перемещаясь по площадке, он никак не мог попасть в нужный ритм. Сначала, подхватив мяч, поторопился с броском и промахнулся. Потом, когда он пробежал под корзиной, соперник – приблизительно вдвое его моложе – выбил мяч у него из рук, провел его к противоположному краю площадки и забросил в корзину. После этого Тай понял, что принесет своей команде больше пользы, если будет перемещаться по площадке, ожидая, когда мяч будет потерян или отбит. Но на этот раз умение отыскать место на поле ему изменило. Он постоянно натыкался на товарищей по команде, которые уже жалели, что связались с этим приставшим к ним «стариком». Вместо того чтобы занять место под кольцом и ждать, он пытался отнимать мяч в гуще соперников. Обычно Тай находил бодрящей усталость от разнообразной игры, но теперь, бегая вдоль площадки, он чувствовал, что игра доставляет ему удовольствие как странная форма самонаказания. Тяжело дыша, он захватил отбитый мяч и с ходу столкнулся с тощим как жердь школьником. Парень схватился за нос и упал на спину. – Слушай, мужик, что ты делаешь? – спросил кто-то за спиной Тая, пока защитник останавливал текущую из носа кровь подолом футболки. Тай тяжело перевел дух. – Прости меня, – сказал он и протянул руку в знак примирения, но мальчишка оттолкнул его руку. Махнув рукой, Тай повернулся и пошел прочь с площадки. Идя к мотоциклу, он не чувствовал той мышечной радости от физической нагрузки, на которую очень рассчитывал. Он чувствовал лишь раздражение, и только теперь до него дошло, что он играл со злостью, а не с радостью. Он так надеялся, что физическое раскрепощение избавит его от демона, пожиравшего в последнее время ум и душу, но фокус не удался, физическое напряжение не спасло от душевных терзаний. По дороге домой Тай мучился тревожным предчувствием, что и на следующей операции испытает парализующий страх или, того хуже, доведет дело до катастрофы. Он ощутил, что тяжело дышит, и это не от баскетбола. Надо что-то делать. Надо стряхнуть с себя овладевшее им сомнение, пожиравшее его, как ретровирус. В этот момент у него появилась идея. Собственно, он просто вернулся к идее, которая возникла еще неделю назад. Тай принял душ, переоделся, заглянул в бумажник, посмотрел, на месте ли клочок бумаги, который он положил в него на прошлой неделе. Листок оказался на месте. Он отыскал местоположение дома на карте «Гугла», сел в машину и поехал в многоквартирный дом в нескольких милях от его кондоминиума, рядом с продуктовым магазином Крогера. Доехав до места, Тай глубоко вздохнул, вылез из машины и пошел к дому. Если хочешь преодолеть страх, иди ему навстречу – таково было кредо Тая после смерти брата. Он нажал кнопку звонка под табличкой с именем Эллисон Макдэниел. – Да? – Эллисон, это Тай Вильсон. – Он помолчал. – Доктор Вильсон, из больницы Челси. У вас не найдется для меня несколько минут? Последовала пауза, потом раздалось жужжание механизма замка. Тай открыл дверь, вошел в лифт и поднялся на пятый этаж. Ковер в коридоре был вытерт, лампочка под потолком горела тускло. Тай постучал в дверь. Эллисон открыла почти сразу. Она смотрела на Тая с легким подозрением. В последний раз, когда Вильсон видел ее в больнице, волосы Эллисон были зачесаны назад и заколоты, одета она была в серый брючный костюм. Теперь волосы были распущены по плечам, а одета Эллисон была в джинсы и футболку с вырезом. Она была босиком и выглядела моложе, чем в больнице, но вид у нее был усталый. – Здравствуйте, мисс Макдэниел. Эллисон… – начал Тай. Он вдруг понял, что не подумал о том, что скажет, когда ему откроют дверь. Мысль была совершенно не об этом – он увидел перед собой красивую женщину. – Мне хотелось поговорить с вами. Я все время думаю о вашем сыне. За Эллисон в прихожую выбежали двое маленьких детей. Они вполне могли быть младшими братом и сестрой Квинна. Эллисон заметила растерянность Тая. – Это мои племянник и племянница. После того как я осталась без работы, я сижу с детьми сестры. – Тай не знал, что сказать. Он видел, как женщина с трудом сглотнула. – Знаете, мне трудно говорить, когда я сижу с детьми. Если вам захочется выпить кофе, то позвоните. Здесь недалеко есть закусочная. Она подняла палец, попросив Тая подождать, и ушла в комнату. Вернувшись, она протянула листок бумаги с номером телефона: – Это мой сотовый. – Голос ее был совершенно спокоен, бесцветен и лишен всякого выражения. – Спасибо. – Тай взял листок, а Эллисон закрыла дверь. Он на секунду задержался перед дверью. Уходя, Тай поражался себе: о чем он думал, без предупреждения явившись в дом Эллисон Макдэниел? Что она может ему дать? Он потерял все. Он понимал, что должен стыдиться эгоистичности своего поступка, но, как ни странно, ему теперь стало легче. Глава 17 Тина сидела за широким деревенским кухонным столом и потягивала из стакана дорогое шардонне. Ее муж Марк, стоя с лопаточкой у плиты, жарил на сковороде кусок палтуса. На разделочном столе стояла кастрюля с вареным горошком в миндальном соусе. Шестилетняя дочка Эшли сидела между родителями в кресле-каталке, сконструированном для детей с детским церебральным параличом. К креслу был прикреплен большой, похожий на стул поднос для еды. Головка ребенка была судорожно склонена вбок. В соседней комнате две старшие дочери пели какую-то популярную песенку. – Ты меня не слушаешь, – сказала Тина. – Я слушаю, – возразил Марк. В словах, которыми они обменялись с женой, чувствовалась сдерживаемая враждебность. Эта осязаемая, почти видимая стена выросла между супругами за последние несколько месяцев, придавая резкость и недовольство каждому слову, каждому разговору. Но пока они были официально женаты и продолжали делить жилье и спальню. Им приходилось общаться, говорить о детях и ставить друг друга в известность о своих планах. Впрочем, за последнее время планы Марка сильно упростились. Он был архитектором и потерял работу, когда экономика Мичигана начала трещать по швам. Теперь он целыми днями сидел дома: лихорадочные поиски работы кончились ничем. Такие специалисты, как архитекторы, оказались абсолютно невостребованными. Всю свою энергию Марк обратил теперь на воспитание дочерей. Он помогал старшим девочкам делать уроки, по утрам возил Эшли в дневную лечебницу. Днем Марк был дома с Эшли, ожидая, когда школьный автобус привезет домой старших дочек. Каждый раз, пока Эшли не было дома, Марк рассчитывал заняться собой, но обычно все кончалось тем, что он ложился в постель и спал до полудня. Он скис, лишился энергии. Казалось, ему недостает сил даже на то, чтобы слушать Тину. – У Мишель Робидо была неудача во время операции – это может случиться с каждым из нас, – и теперь начальство хочет ее выгнать и испортить ей жизнь. – Такие неприятности случаются, – сказал Марк. – Разве не это ты сказала мне, когда я получил с фирмы свои вещи и уведомление об увольнении? – Марк! – Тина наклонилась к Эшли, которая принялась с грохотом барабанить по подносу. – Прости. Но ты же сама говорила, что у нее и раньше были неприятности. – Дело не в этом, Марк, – ответила Тина холодным и одновременно снисходительным тоном. – Больница должна беречь своих сотрудников. Они были женаты пятнадцать лет, и Тине казалось, что Марк преднамеренно не желает вникать в то, как работает здравоохранение. Он просто зарылся головой в песок. Неудивительно, что он не понял, что его первого выгонят с работы, когда фирме пришлось затянуть пояс. – Я вижу, ты действительно меня не слушаешь. Очевидно, слышишь, что я говорю, но не слушаешь. Мы говорим о молодом враче. Но ты витаешь в каком-то своем мире. Больницы должны защищать своих сотрудников, а не вышвыривать их, когда возникают проблемы, – сказала Тина, повысив голос, как будто это могло помочь ей достучаться до мужа. Марк повернулся к плите и перевернул кусок рыбы. Губы его были плотно сжаты, он сосредоточенно смотрел на сковороду. Тина отчетливо видела, что на его скулах четко обозначились желваки. Секунду он постоял у плиты, потом резко обернулся и вытянул в сторону жены руку с лопаточкой. В глазах его плясали злые огоньки. – Жены и матери тоже не должны отворачиваться от своих детей и близких. – Прости? – Как ты относишься к своему мужу? К детям? У нас был невероятно тяжелый год – сплошные неприятности. У нас были неприятности, но где в это время была ты? – Марк, о чем ты говоришь? – Тебя вообще нет. Ты отсутствуешь, я даже не могу до тебя дозвониться, когда ты бываешь нужна. Эшли снова принялась колотить по подносу, издавая громкие вопли. Сначала Тина, потом Марк посмотрели на дочку, но промолчали. – Любая сестра, резидент или врач могут дозвониться до тебя в любое время дня и ночи, но я не смогу найти тебя в больнице, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. – Откуда все это идет? – холодно поинтересовалась Тина. Эшли сбросила с подноса одну из игрушек, и Марк, наклонившись, поднял ее с пола. Когда он встал, в глазах его блестели слезы. – Откуда все это идет? Это идет от меня, – сказал он. Марк снова повернулся к плите, выключил конфорку и выглянул в соседнюю комнату. – Мэдисон, Маккензи, обедать, – позвал он. Поджав губы, Тина равнодушно смотрела в спину мужу. Достав из шкафа тарелки, Марк быстро расставил их на столе, тарелку Тины поставил перед ней, не глядя на жену. Потом Марк разложил на столе бумажные салфетки, вилки и ножи. Сняв рыбу с плиты, он положил ее на большую тарелку. Тина и Марк злобно смотрели друг на друга, когда в кухню вбежали две девочки-подростка. – Что у нас на обед? – спросила Маккензи. Она подбежала к плите и заглянула в сковороду. – Какая гадость. Рыба? Опять, – подлила масла в огонь Мэдисон. – Не груби, Мэдисон, – не повышая голоса, сказала Тина. – Извинись перед папой. – Прости, папа. Но все равно это гадость. – Ах вот как! Иди в свою комнату, быстро! – скомандовала Тина. – Мама! – Ничего страшного, – успокоил дочь Марк, глядя при этом на жену. – По сравнению со всем прочим – это очень мелкое хамство. Тина помрачнела. Старшие девочки, поочередно посмотрев на отца и на мать, молча принялись за еду. По гладким щекам Маккензи текли слезы, когда она подняла голову и взглянула на отца. – Очень вкусно, папа. – Спасибо, – отозвался Марк бесцветным голосом. – Теперь все будет хорошо? – спросила Маккензи дрожащим от рыданий голосом. Теперь заплакала и Мэдисон. Эшли изо всех сил била по подносу. Вопрос повис в воздухе. Марк молчал. Потом повернулся к Тине, словно и он тоже ждал ответа. – Не глупи, Маккензи. – Тина изо всех сил старалась придать голосу умиротворенность. – Когда-нибудь ты все поймешь сама. Брак – это… – Она помолчала. – В браке не всегда бывает легко, но мы с папой любим друг друга. – Похоже, она старалась убедить в этом саму себя. – Иди ко мне. И ты, Мэдисон. Девочки обогнули стол и подошли к матери, которая раскрыла им объятия. Дочери прильнули к Тине. Поджав губы, Марк смотрел, как они уткнулись носами в ее шею. Глава 18 Парамедики буквально ворвались в отделение неотложной помощи. Сразу было заметно, что они в панике. На каталке лежала пожилая женщина в распахнутой, насквозь пропитанной кровью блузке. Скомканный белый свитер был с нее сорван и валялся в ногах носилок. Коричневые брюки были испятнаны комками запекшейся крови. Герметизирующая повязка не смогла закрыть зияющую рану правой половины грудной клетки. Из раны при каждом вдохе доносился свистящий звук засасываемого воздуха. Седые волосы тоже были в крови, да и все маленькое хрупкое тело лежало в луже крови. Один из парамедиков ритмично сжимал дыхательный мешок, соединенный с интубационной трубкой, а другой рукой пытался прижать к грудной клетке герметизирующую наклейку. – Господь милостивый! Бокс восемь! – крикнул со своего стула Виллануэва, и парамедики ринулись в указанном направлении, где их уже ждали реаниматологи. Виллануэве очень не понравилось то, что он увидел. «Флотирующая» грудная клетка, бледные и неестественно неподвижные конечности. – Восемьдесят два года, – буркнул он себе под нос. Сердце старушки продолжало биться, но слабо и неритмично. Виллануэва пулей соскочил со стула и догнал каталку в травматологическом боксе. Выхватив фонарик у пробегавшей мимо медсестры, он посветил в глаза пациентки, чтобы оценить реакцию зрачков. – Сюда! – скомандовал он. Дежурный врач зачастил скороговоркой: – Больная восьмидесяти двух лет, огнестрельное ранение правой половины грудной клетки. Гемодинамика нестабильная, флотирующая грудная клетка, кровотечение, острая анемия. Перелито: литр раствора рингер-лактата. Времени мало, все сюда! Два резидента, медсестры и лаборанты работали дружно и сноровисто: центральная вена, переливание крови, газы крови, адреналин, атропин, фибрилляция – дефибрилляция, асистолия. Потрясенный Виллануэва попятился из бокса и ухватил за рукав одного из парамедиков: – Что это было? – Огнестрельное ранение, с близкого расстояния. Стрелял внук. – Боже милостивый, – повторил Виллануэва. – А у меня для вас, как всегда, ничего нет, – машинально, но очень вяло произнес он свою дежурную шутку. Парамедик махнул рукой в сторону входа. – Он тоже здесь. Сначала выстрелил в бабушку, а потом в себя из того же дробовика. Виллануэва посмотрел на жилистого молодого человека, только что доставленного в травматологическую смотровую. Кожа отливала пепельной бледностью. Верхняя губа была оторвана от щек в углах рта – получилось то, что патологоанатомы называют «рогами дьявола». Щеки и губы разрывает давлением пороховых газов, которые скапливаются в полости рта после выстрела в рот. Под левым глазом, заметил Виллануэва, застыла слезинка. – Говнюк, – переведя взгляд с бабушки на внука, сказал Виллануэва, чувствуя, как в нем закипает гнев. Раздувая ноздри, он бросился к лежавшему на каталке молодому человеку: – Я своими руками удушу этого мерзавца! Он едва не сбил с ног медсестру, которая сумела увернуться от него, словно от несущегося на нее быка. Когда он подбежал к носилкам, ему навстречу вышла хрупкая девушка-резидент, на случай столкновения с шефом прикрывшая голову и лицо.– Доктор Виллануэва, он мертв, на ЭЭГ прямая линия.Виллануэва резко остановился, переваривая то, что услышал.– Трансплантологи уже поставлены в известность, – продолжала резидент.Согласно правилам, больного надо было наблюдать двенадцать часов, прежде чем вызывать бригаду трансплантологов. Виллануэва еще раз окинул взглядом молодого человека. Теперь, подойдя ближе, он видел выходное отверстие ниже границы волосистой части в области правого виска. Была снесена часть височной кости. Заметил Виллануэва и еще кое-что: вытатуированную на правом плече свастику.– Уберите его отсюда, – приказал он. Гнев вспыхнул в нем с новой силой.Появилась доктор Сьюзен Нгуен, дежурный невролог, и направилась к больному.– Доктор Виллануэва, я, с вашего позволения, взгляну на пациента.– Это не пациент, это мерзавец. – Гато твердо стоял на своем.– Джордж, я должна его осмотреть. – Невролог тоже проявила твердость.Виллануэва резко повернулся к ней и подошел ближе. Доктор Нгуен прикрыла лицо, опасаясь, что Большой Кот сейчас ее ударит. Но он остановился и лишь презрительно поморщился.– Нет, смерть мозга здесь несомненна, и мне не нужен невролог, чтобы ее констатировать. Уберите его отсюда, с глаз долой, – громко приказал он, потом добавил, уже тише и для себя: – Найдите какое-нибудь темное место – и пусть дожидается трансплантологов. Может быть, они помогут ему сделать хоть что-нибудь хорошее.Он мрачно смотрел, как санитары повезли каталку с молодым человеком в коридор, соединявший отделение неотложной помощи с главным зданием больницы. Доктор Нгуен все еще была здесь.– Хорхе, ты даже не знаешь, является ли он подходящим кандидатом для забора органов. Прежде чем кричать, хоть бы убедился, что у него и в самом деле наступила смерть мозга.Но Виллануэва уже шел на свое место в центральном помещении отделения. По пути заглянул в восьмой бокс. Старушка умерла, кожа ее была уже серой. Сестры аккуратно снимали с нее электроды и извлекали из тела трубки и катетеры. Виллануэва снял очки и потер глаза. Он упал на свой стул, обернулся, снова посмотрел в сторону восьмого бокса и увидел, что умершую повезли в морг.Сидя на стуле и глядя перед собой невидящим взором, Гато мысленно вернулся на много лет назад, в маленький городок, где он рос и воспитывался. Он почти явственно снова увидел и вспомнил выражение страха, отвращения и ненависти, с которыми смотрели прохожие на их семью, когда она шла по улице. Их ненавидели только за то, что они были здесь. Единственной роскошью, которую мог позволить семье отец, было посещение после воскресной мессы, когда он не работал, скромной семейной закусочной. Хорхе было тогда пять или шесть лет, но он помнил эти взгляды прищуренных глаз, сопровождавшие их, когда они выходили из церкви. За что? За то только, что их кожа была темнее, чем у других местных жителей, чьи предки переехали в Америку из Германии, Дании или Англии? Но ведь они тоже приезжали в страну, название которой не всегда могли выговорить. Даже католики, которые в церкви приветливо здоровались с семьей Виллануэва, пожимали им руки и говорили Dominus vobiscum [8] , переставали их замечать по окончании мессы, когда все выходили из красного кирпичного здания церкви на пыльную улицу.Дедушка Виллануэвы был мексиканцем из штата Дуранго. Его отец, прадед Джорджа, был шахтером в Эль-Пальмито. Он умер, когда ему было чуть больше сорока, после того, как его лягнула лошадь. Своего деда Виллануэва не помнил. Дед умер, когда ему было немного за пятьдесят, когда Джордж был еще младенцем. Он до сих пор не знал, что заставило деда переехать в юго-восточный Мичиган. Те несколько лет, которые оставались до полного забвения лошадей и телег, дед работал кузнецом, подковывая первых и ремонтируя вторые. Потом он работал чернорабочим, а потом сторожем в местной школе.В закусочной Джорджу заказывали «большой особый завтрак», и отец шутил с официанткой по поводу зверского аппетита своего сына: «Скоро курицам придется попотеть и подрасти, чтобы сынок мог ими наесться» или «У вас хватит еды?». Он был добытчиком, и в его словах сквозила гордость за то, что сын превращается в сильного рослого мальчишку.Когда Джордж был уже подростком и какая-то причудливая комбинация генов и игры случая превратила его в мускулистого великана, все переменилось для семьи Виллануэва. Спорт считался в Декстере важным делом, и когда Джордж стал футбольной звездой, его высокий статус распространился и на семью. С отцом стали здороваться те, кто прежде предпочитал его не замечать. «Как дела у команды?», «Как чувствует себя Джордж?», «Пусть ест пшеничные хлопья. В этом году «Благочестивые» очень сильны».Сам Джордж превратился из сильного подростка, сына иммигранта с бойни, в человека, дружбы с которым искали многие видные люди города, включая полицейских. Когда команда после игры устраивала очередную пивную попойку, местный коп по имени Педерсон не спускал с них глаз и следил, чтобы они не расползались из кабака.– Звоните родителям. Вы все в стельку пьяны. Я буду на улице. Всякого, кто попытается улизнуть сам, арестую.При этом Педерсон был завзятым болельщиком и хотел, чтобы Джордж был здоров перед играми. Сейчас Виллануэве часто приходилось заниматься пьяными подростками, которые калечились в своих авто, попадая в ДТП. У них не было своего Педерсона, который бы за ними присматривал. Потом Джордж окончил школу и стал гордостью всего города, выступая сначала за Мичиган, а после и в Национальной футбольной лиге. Даже теперь по телевидению иногда демонстрировали архивные записи старых игр с его участием. Когда случалось, что такие клипы вдруг показывали по телевизору, установленному в отделении неотложной помощи больницы Челси, у экрана собирались все незанятые врачи и сестры, подбадривавшие резко помолодевшего на экране Джорджа, защищавшего своих квортербеков от напиравших нападающих соперников. Не чуждый тщеславию, Виллануэва лично давал пояснения тому, что происходило на поле.Но в принципе Большой Кот так и не забыл пренебрежительного отношения и неуважения, пережитых в детстве, когда белые дети не приглашали его на свои дни рождения и чурались его на игровой площадке. Когда они не хотели есть пищу, к которой он прикасался. Когда отказывались приходить к нему в гости.Был один эпизод, который навсегда запечатлелся в памяти Джорджа Виллануэвы. Однажды, когда ему было шесть лет, администрация завода, на котором работал отец, устроила праздник для своих рабочих. Были запланированы катания на пони и костюмированные игры. Из Мэдисона в Висконсине, где располагалась штаб-квартира фирмы, специально прислали автомобиль. Это была спортивная машина с кабиной, стилизованной под рубку космического корабля и украшенная гигантским изображением сосиски. Водитель в красивой униформе сажал в машину детей рабочих мясокомбината и катал их по городу. Маленький Джордж почти час ждал своей очереди. Когда он подошел к машине, один мальчик из его класса по имени Стив попытался оттолкнуть его и сесть в машину без очереди.– Я следующий, – возмутился Джордж.– Да, он давно ждет, – сказал водитель, пожав плечами.– Я не знал, что «мокрые спины» тоже будут кататься, – искренне удивился Стив.Много позже Джордж узнал, кто такие «мокрые спины», но уже тогда понял, что это оскорбление и что оно как-то связано с его происхождением. Но еще больше возмутила его реакция шофера. Тот рассмеялся и снова пожал плечами. Это означало: полностью с тобой согласен, но что я могу поделать? Впечатление от поездки было безнадежно испорчено, но с тех пор Джордж стал очень чувствительным к этническим проблемам.Увидев белого расиста в отделении неотложной помощи, в своем отделении, он почувствовал, что со старой раны была содрана корка, он снова ощутил боль расового пренебрежения, испытанную им в детстве. И почувствовал невероятное облегчение, когда этого подонка увезли из отделения. Виллануэва сознавал, что действует, подчиняясь страсти, а не разуму, но надеялся, что бумеранг не вернется, чтобы еще раз больно его ударить. Он едва не сбил с ног медсестру, которая сумела увернуться от него, словно от несущегося на нее быка. Когда он подбежал к носилкам, ему навстречу вышла хрупкая девушка-резидент, на случай столкновения с шефом прикрывшая голову и лицо. – Доктор Виллануэва, он мертв, на ЭЭГ прямая линия. Виллануэва резко остановился, переваривая то, что услышал. – Трансплантологи уже поставлены в известность, – продолжала резидент. Согласно правилам, больного надо было наблюдать двенадцать часов, прежде чем вызывать бригаду трансплантологов. Виллануэва еще раз окинул взглядом молодого человека. Теперь, подойдя ближе, он видел выходное отверстие ниже границы волосистой части в области правого виска. Была снесена часть височной кости. Заметил Виллануэва и еще кое-что: вытатуированную на правом плече свастику. – Уберите его отсюда, – приказал он. Гнев вспыхнул в нем с новой силой. Появилась доктор Сьюзен Нгуен, дежурный невролог, и направилась к больному. – Доктор Виллануэва, я, с вашего позволения, взгляну на пациента. – Это не пациент, это мерзавец. – Гато твердо стоял на своем. – Джордж, я должна его осмотреть. – Невролог тоже проявила твердость. Виллануэва резко повернулся к ней и подошел ближе. Доктор Нгуен прикрыла лицо, опасаясь, что Большой Кот сейчас ее ударит. Но он остановился и лишь презрительно поморщился. – Нет, смерть мозга здесь несомненна, и мне не нужен невролог, чтобы ее констатировать. Уберите его отсюда, с глаз долой, – громко приказал он, потом добавил, уже тише и для себя: – Найдите какое-нибудь темное место – и пусть дожидается трансплантологов. Может быть, они помогут ему сделать хоть что-нибудь хорошее. Он мрачно смотрел, как санитары повезли каталку с молодым человеком в коридор, соединявший отделение неотложной помощи с главным зданием больницы. Доктор Нгуен все еще была здесь. – Хорхе, ты даже не знаешь, является ли он подходящим кандидатом для забора органов. Прежде чем кричать, хоть бы убедился, что у него и в самом деле наступила смерть мозга. Но Виллануэва уже шел на свое место в центральном помещении отделения. По пути заглянул в восьмой бокс. Старушка умерла, кожа ее была уже серой. Сестры аккуратно снимали с нее электроды и извлекали из тела трубки и катетеры. Виллануэва снял очки и потер глаза. Он упал на свой стул, обернулся, снова посмотрел в сторону восьмого бокса и увидел, что умершую повезли в морг. Сидя на стуле и глядя перед собой невидящим взором, Гато мысленно вернулся на много лет назад, в маленький городок, где он рос и воспитывался. Он почти явственно снова увидел и вспомнил выражение страха, отвращения и ненависти, с которыми смотрели прохожие на их семью, когда она шла по улице. Их ненавидели только за то, что они были здесь. Единственной роскошью, которую мог позволить семье отец, было посещение после воскресной мессы, когда он не работал, скромной семейной закусочной. Хорхе было тогда пять или шесть лет, но он помнил эти взгляды прищуренных глаз, сопровождавшие их, когда они выходили из церкви. За что? За то только, что их кожа была темнее, чем у других местных жителей, чьи предки переехали в Америку из Германии, Дании или Англии? Но ведь они тоже приезжали в страну, название которой не всегда могли выговорить. Даже католики, которые в церкви приветливо здоровались с семьей Виллануэва, пожимали им руки и говорили Dominus vobiscum [8] , переставали их замечать по окончании мессы, когда все выходили из красного кирпичного здания церкви на пыльную улицу. Дедушка Виллануэвы был мексиканцем из штата Дуранго. Его отец, прадед Джорджа, был шахтером в Эль-Пальмито. Он умер, когда ему было чуть больше сорока, после того, как его лягнула лошадь. Своего деда Виллануэва не помнил. Дед умер, когда ему было немного за пятьдесят, когда Джордж был еще младенцем. Он до сих пор не знал, что заставило деда переехать в юго-восточный Мичиган. Те несколько лет, которые оставались до полного забвения лошадей и телег, дед работал кузнецом, подковывая первых и ремонтируя вторые. Потом он работал чернорабочим, а потом сторожем в местной школе. В закусочной Джорджу заказывали «большой особый завтрак», и отец шутил с официанткой по поводу зверского аппетита своего сына: «Скоро курицам придется попотеть и подрасти, чтобы сынок мог ими наесться» или «У вас хватит еды?». Он был добытчиком, и в его словах сквозила гордость за то, что сын превращается в сильного рослого мальчишку. Когда Джордж был уже подростком и какая-то причудливая комбинация генов и игры случая превратила его в мускулистого великана, все переменилось для семьи Виллануэва. Спорт считался в Декстере важным делом, и когда Джордж стал футбольной звездой, его высокий статус распространился и на семью. С отцом стали здороваться те, кто прежде предпочитал его не замечать. «Как дела у команды?», «Как чувствует себя Джордж?», «Пусть ест пшеничные хлопья. В этом году «Благочестивые» очень сильны». Сам Джордж превратился из сильного подростка, сына иммигранта с бойни, в человека, дружбы с которым искали многие видные люди города, включая полицейских. Когда команда после игры устраивала очередную пивную попойку, местный коп по имени Педерсон не спускал с них глаз и следил, чтобы они не расползались из кабака. – Звоните родителям. Вы все в стельку пьяны. Я буду на улице. Всякого, кто попытается улизнуть сам, арестую. При этом Педерсон был завзятым болельщиком и хотел, чтобы Джордж был здоров перед играми. Сейчас Виллануэве часто приходилось заниматься пьяными подростками, которые калечились в своих авто, попадая в ДТП. У них не было своего Педерсона, который бы за ними присматривал. Потом Джордж окончил школу и стал гордостью всего города, выступая сначала за Мичиган, а после и в Национальной футбольной лиге. Даже теперь по телевидению иногда демонстрировали архивные записи старых игр с его участием. Когда случалось, что такие клипы вдруг показывали по телевизору, установленному в отделении неотложной помощи больницы Челси, у экрана собирались все незанятые врачи и сестры, подбадривавшие резко помолодевшего на экране Джорджа, защищавшего своих квортербеков от напиравших нападающих соперников. Не чуждый тщеславию, Виллануэва лично давал пояснения тому, что происходило на поле. Но в принципе Большой Кот так и не забыл пренебрежительного отношения и неуважения, пережитых в детстве, когда белые дети не приглашали его на свои дни рождения и чурались его на игровой площадке. Когда они не хотели есть пищу, к которой он прикасался. Когда отказывались приходить к нему в гости. Был один эпизод, который навсегда запечатлелся в памяти Джорджа Виллануэвы. Однажды, когда ему было шесть лет, администрация завода, на котором работал отец, устроила праздник для своих рабочих. Были запланированы катания на пони и костюмированные игры. Из Мэдисона в Висконсине, где располагалась штаб-квартира фирмы, специально прислали автомобиль. Это была спортивная машина с кабиной, стилизованной под рубку космического корабля и украшенная гигантским изображением сосиски. Водитель в красивой униформе сажал в машину детей рабочих мясокомбината и катал их по городу. Маленький Джордж почти час ждал своей очереди. Когда он подошел к машине, один мальчик из его класса по имени Стив попытался оттолкнуть его и сесть в машину без очереди. – Я следующий, – возмутился Джордж. – Да, он давно ждет, – сказал водитель, пожав плечами. – Я не знал, что «мокрые спины» тоже будут кататься, – искренне удивился Стив. Много позже Джордж узнал, кто такие «мокрые спины», но уже тогда понял, что это оскорбление и что оно как-то связано с его происхождением. Но еще больше возмутила его реакция шофера. Тот рассмеялся и снова пожал плечами. Это означало: полностью с тобой согласен, но что я могу поделать? Впечатление от поездки было безнадежно испорчено, но с тех пор Джордж стал очень чувствительным к этническим проблемам. Глава 19 Пэт, жена Суна Пака, и две его дочери шли рядом с каталкой, которую анестезиолог толкал перед собой по коридору в операционную. Колеса тихо поскрипывали по чисто вымытому линолеуму. Пластиковый мешок с раствором Рингера болтался на стойке в такт с длинными шагами анестезиолога. Сегодня Пак был первым из больных, которым была назначена операция. Пэт молча шла рядом с каталкой, положив руку на левое плечо мужа. Дочери держали отца за руки, прижатые к бокам перильцами носилок. Покрасневшие глаза пятилетней Эмили были сухи, но нижняя губка дрожала, выдавая, каких трудов стоило ей сдерживать слезы. Двухлетний сын Питер был оставлен дома на попечении соседской девочки-подростка, которая должна была отвести в детский сад при церкви мальчика, не подозревавшего, в каком бедственном положении находится отец. Перед операцией Суну сделали успокаивающий укол, но одетый в больничную пижаму Пак не спал. Инъекция транквилизатора верседа отвлекла его от мыслей об операции, и сейчас, лежа на спине, он смотрел на люминесцентные светильники и думал, что они похожи на дорожную разметку. Думал он и о том, что надо бы покрасить потолок в более умиротворяющий цвет, ведь потолок – это единственное, что видит больной в последние минуты перед операцией. Можно будет даже провести контрольное исследование, подумалось ему. Пак, как и его жена, молчал. Молчание нарушил толкавший каталку доктор Реджинальд Калбрет. Имя этого врача значилось в списке, который Пак вручил Хардингу Хутену. Кроме Калбрета, в списке значились резидент-нейрохирург Айша Али, операционная санитарка Мелинда Браун и операционная сестра Латаня Скотт. Калбрет, высокий толстый афроамериканец, любил хороший джаз и неудачные шутки. – Ну вот, Сун, настало время посмотреть, как живет вторая половина человечества. – Он похлопал Пака по свободному плечу, не занятому маленькой рукой Пэт. Пак ни разу не лежал в больнице, ни разу не ломал костей и не попадал в отделения скорой помощи. Он, собственно, никогда и не болел и в самом деле не имел ни малейшего представления о том, как живет другая половина человечества – больные. Теперь, лежа на каталке, он впервые видел мир с их точки зрения. Обычно он редко появлялся в операционной до начала вводного наркоза и поэтому не видел своих больных бодрствующими. Теперь он думал о том, что, наверное, после операции его отношение к больным изменится. До укола верседа он внутренне возмущался своим беспомощным положением. От него теперь не зависело ничего. Он был вынужден подчиняться воле других людей. Правда, теперь, после инъекции анксиолитика, ему было в общем-то все равно, что будет дальше. Калбрет повернул каталку к двери операционной. Сун Пак прооперировал множество больных с глиобластомами и не понаслышке знал, какая нелегкая работа ждет сейчас Хардинга Хутена. Во-первых, распространенность опухоли иногда оказывалась больше, чем показывала МРТ. Глиобластома – очень агрессивная опухоль, и ее эластичные, плотные выросты часто проникали далеко в глубь окружающих тканей. Опухоль, как сорная трава, уничтожала вокруг себя всю здоровую растительность. Он решил запомнить эту аналогию, чтобы потом использовать ее, когда будет рассказывать о глиобластоме своим резидентам. Но едва ли он что-то запомнит под действием лекарства. Где-то в глубине души Пак сознавал, что, может быть, ему уже не придется никого учить, но сейчас, в наркотическом дурмане, его это совершенно не волновало. Два часа назад, лежа без сна в кровати, он, думая о прогнозе своей болезни, почувствовал укол страха. Злокачественная глиобластома – словно одного только присутствия быстро растущей опухоли в мозге было мало – поражала и личность больного, его речь, его способность к обучению, память и интеллект. Пак даже подумал, что единственным логически обоснованным ответом на болезнь может быть самоубийство. Глиобластома – это мат, думал он. Ты загнан в угол. Бежать некуда, игра окончена. Но Сун Пак был не из тех, кто легко сдает свои позиции. Он борец, такова его натура, и он будет бороться с опухолью. Он знал, что средний срок выживания при глиобластоме составляет 73,4 недели. Пак не говорил об этом жене, но она достаточно давно была женой нейрохирурга и знала, что вместе им осталось жить несколько месяцев, может быть, лет, но не десятилетий. Он был благодарен ей за то, что она уже взяла в свои руки финансовые дела семьи. Пэт не придется многому учиться заново, когда его не станет. Он пересмотрел все бумаги, лежавшие в папке, которую хранил в своем шкафу, вспомнил, как они вместе с адвокатом заполняли эти бумаги, когда Пэт была на последних месяцах беременности. Адвокат спросил Пака: «Как вы считаете, что должно быть сделано, если и когда вы вдруг окажетесь в терминальном состоянии?» Пак тогда строго посмотрел в глаза юристу и сказал: «Мы все находимся в терминальном состоянии», – подразумевая, что всех ждет конец. Тогда он считал себя крутым парнем, думая, что сможет, не моргнув, посмотреть в глаза смерти. Правда оказалась иной. Он думал так раньше, потому что никогда не оказывался в ситуации, описанной адвокатом, и даже не мог себе ее представить. К глазам подступили слезы, но он не хотел отнимать руки у дочек и, повернув голову, вытер глаза о край подушки. Они доехали до конца коридора. Над двойными дверями виднелась надпись: «Вход только для хирургического персонала». Калбрет посмотрел на жену и дочерей Пака: – Мы пришли, дальше вам нельзя, Пэт. Обычно родственников не пускали дальше предоперационной, но Калбрет сделал исключение для семьи коллеги и позволил им дойти до самой операционной. – Спасибо, Реджи, – сказала Пэт. Она наклонилась, поцеловала мужа в лоб и отвернулась, чтобы ни Пак, ни дети не видели, что она плачет. – Мы очень любим тебя, папочка! – звонко крикнула Натали, младшенькая, когда Калбрет уже завозил каталку в операционную. Хардинг Хутен, в операционной форме, с лупой и осветителем на голове, уже мыл руки у раковины. Пак обернулся, чтобы ответить, но двери уже закрылись. Когда Суна Пака ввозили в операционную, Тина Риджуэй находилась в смотровом кабинете бесплатной клиники, в полутора милях от Челси. Правда, если выражаться фигурально, то Тина сейчас находилась в другом мире. Больница Челси стала одной из достопримечательностей города. Самое первое, шестиэтажное здание больницы, выходившее своим помпезным фасадом на большую улицу, было теперь окружено высокими корпусами и обширными автомобильными стоянками, оформленными по всем законам современной архитектуры и ландшафтного дизайна. Весь кампус – как именовало территорию больницы руководство – занимал шесть кварталов и около сотни акров площадок. Все корпуса были соединены между собой подземными и надземными переходами. Бесплатная клиника, наоборот, ютилась в низеньком кирпичном здании – бывшей типографии – между рестораном быстрого питания и дешевым продуктовым магазином. Коридор был устлан вытертым ковром, а импровизированные кабинеты были оснащены на средства работавших здесь врачей и добровольных жертвователей. Тина еще не сказала Хутену – да что там, она даже не сказала об этом Таю, – что хочет уволиться из престижной больницы и применить свои способности здесь. Да, она нейрохирург, но может оказать и другую помощь, в которой так остро нуждаются многие из тех, кто не может ее получить. Она проверила уровень сахара в крови больного Дэррилла Леггетта. Сахар зашкаливал.– У вас очень высокий сахар, мистер Леггетт. Больше трехсот. Что случилось?– Не смог купить полоски. – Дэррилл смущенно смотрел на носки своих ботинок. – В последние дни было много работы.– Как у вас с лекарствами? – спросила Тина, открыла шкаф и достала оттуда флакон инсулина и шприц.– Ну что вы, док. Как же я куплю лекарство, если мне не хватает даже на полоски?– Почему вы пришли именно сегодня?– Перед глазами появился какой-то туман.Тина дала больному стакан воды, сделала инъекцию, выбросила использованный шприц и сказала:– Вот лекарство, вот полоски. Когда они закончатся, приходите, мистер Леггетт.– Хорошо, док, и огромное вам спасибо.Она улыбнулась Дэрриллу. Не часто приходилось ей слышать такую искреннюю благодарность.В бесплатной клинике Тина оживала. Здесь было мало бумажной работы, не было дрязг и интриг, не было бюрократии; не было здесь и адвокатов. Протокол был упрощен до минимума. Здесь была просто арена, на которой врачебное искусство напрямую сталкивалось с огромным букетом медицинских проблем, которые входили, вползали и въезжали в дверь приемной. Многие из них были страшно запущенными, потому что больные либо не могли позволить себе лечение, либо не могли уйти с работы, либо не могли приехать, либо, наконец, просто не знали, куда ехать. Тина подозревала, что в большинстве случаев эти люди долго не показывались врачу. Потому что не считали проблемы со здоровьем первостепенными в сравнении с другими жизненными проблемами.Пациенты, которых она здесь наблюдала, запускали почти все. После мистера Леггетта пришла пятидесятилетняя женщина по имени Пэтти Стейнкулер – у нее пять зубов сгнили до десен. Из всех приоритетов, касавшихся здоровья, зубы были последним для больных, приходивших в бесплатную клинику. Тина позвонила стоматологу, который согласился лечить двух больных бесплатной клиники в месяц.Следующим был сальвадорский ребенок с высокой температурой. «Я могу им помочь, – думала Тина. – Я могу это делать, я могу что-то изменить». Почему-то в этот момент она вспомнила о доме. Она не знала, сможет ли что-то изменить в отношениях с Марком. Старшие дочери тоже стали отдаляться от нее. Со всеми своими горестями они шли к отцу. Хуже того, она теперь часто не знала, какие у них горести. Надо, надо уделять им больше времени. Она тут же забыла об этом, увидев в окно, что какой-то старик остановился у входа в клинику, схватившись за грудь.– Пошли, – сказала она Дешону, руководителю клиники. Они выбежали к старику. Тина была в своей стихии. Она проверила уровень сахара в крови больного Дэррилла Леггетта. Сахар зашкаливал. – У вас очень высокий сахар, мистер Леггетт. Больше трехсот. Что случилось? – Не смог купить полоски. – Дэррилл смущенно смотрел на носки своих ботинок. – В последние дни было много работы. – Как у вас с лекарствами? – спросила Тина, открыла шкаф и достала оттуда флакон инсулина и шприц. – Ну что вы, док. Как же я куплю лекарство, если мне не хватает даже на полоски? – Почему вы пришли именно сегодня? – Перед глазами появился какой-то туман. Тина дала больному стакан воды, сделала инъекцию, выбросила использованный шприц и сказала: – Вот лекарство, вот полоски. Когда они закончатся, приходите, мистер Леггетт. – Хорошо, док, и огромное вам спасибо. Она улыбнулась Дэрриллу. Не часто приходилось ей слышать такую искреннюю благодарность. В бесплатной клинике Тина оживала. Здесь было мало бумажной работы, не было дрязг и интриг, не было бюрократии; не было здесь и адвокатов. Протокол был упрощен до минимума. Здесь была просто арена, на которой врачебное искусство напрямую сталкивалось с огромным букетом медицинских проблем, которые входили, вползали и въезжали в дверь приемной. Многие из них были страшно запущенными, потому что больные либо не могли позволить себе лечение, либо не могли уйти с работы, либо не могли приехать, либо, наконец, просто не знали, куда ехать. Тина подозревала, что в большинстве случаев эти люди долго не показывались врачу. Потому что не считали проблемы со здоровьем первостепенными в сравнении с другими жизненными проблемами. Пациенты, которых она здесь наблюдала, запускали почти все. После мистера Леггетта пришла пятидесятилетняя женщина по имени Пэтти Стейнкулер – у нее пять зубов сгнили до десен. Из всех приоритетов, касавшихся здоровья, зубы были последним для больных, приходивших в бесплатную клинику. Тина позвонила стоматологу, который согласился лечить двух больных бесплатной клиники в месяц. Следующим был сальвадорский ребенок с высокой температурой. «Я могу им помочь, – думала Тина. – Я могу это делать, я могу что-то изменить». Почему-то в этот момент она вспомнила о доме. Она не знала, сможет ли что-то изменить в отношениях с Марком. Старшие дочери тоже стали отдаляться от нее. Со всеми своими горестями они шли к отцу. Хуже того, она теперь часто не знала, какие у них горести. Надо, надо уделять им больше времени. Она тут же забыла об этом, увидев в окно, что какой-то старик остановился у входа в клинику, схватившись за грудь. Глава 20 Бригада трансплантологов прибыла в больницу Челси через одиннадцать часов пятьдесят девять минут после того, как Эрла Джаспера выкатили из отделения неотложной помощи по распоряжению доктора Джорджа Виллануэвы. Джаспер, белый расист, убивший собственную бабушку, неподвижно лежал в функциональной кровати. Он был подсоединен к монитору, на котором регистрировалась частота сердечных сокращений и уровень насыщения гемоглобина кислородом. Интубационная трубка, торчавшая изо рта Джаспера, шлангом соединялась с аппаратом искусственной вентиляции легких. Каждые несколько секунд аппарат вдувал в его легкие смесь воздуха с кислородом. Четырнадцать вдохов с дыхательным объемом 0,7 литра. Единственным отличием от отделения интенсивной терапии было отсутствие у постели больного врачебного и сестринского персонала. На стуле в углу палаты дремал полицейский. До того момента, когда Джаспера официально признают мертвым, он будет находиться в розыске по подозрению в умышленном убийстве с отягчающими обстоятельствами. По инструкции полицейский не имел права оставлять свой пост, но, справедливо решив, что его подопечный едва ли сбежит, он – когда не спал – большую часть времени проводил либо в сестринской, либо в кафетерии. Особенно понравился ему персиковый коктейль. Медсестры отделения приняли Джаспера ранним утром с досадой и недоверием. Они испытывали такое же чувство, как если бы у них угнали машину или как если бы чья-то собака нагадила на их лужайке. Многие сестры были афроамериканками, и присутствие неонациста их отнюдь не радовало. Когда пришла утренняя смена, девушки устроили нечто вроде совещания. Они громко возмущались тем, что если будут ухаживать за Джаспером, то, значит, будут поддерживать его взгляды. Правда, они задумывались и о последствиях своего бездействия. Имеют ли они право оставить его без всякой помощи? Чего они этим добьются? Конечно, может быть, его переведут в другую больницу. Но не уволят ли их за самоуправство? В самый разгар этих дебатов в сестринскую без предупреждения вошла главная сестра больницы Нэнси Уолдридж – высокая, худая как палка белая женщина с тщательно завитыми седыми волосами. При ходьбе она прихрамывала – эта хромота осталась у нее с детства после неудачного падения с велосипеда. Медсестры – со скрещенными на груди руками, стиснутыми губами и решительными взглядами – полукругом обступили Уолдридж. Им не нравилось, что пришло начальство указывать, как им надо работать, особенно если речь шла о расистском убийце Эрле Джаспере. – Я не буду требовать от вас, чтобы вы ухаживали за этим человеком, – заговорила Уолдридж с едва заметным южным акцентом. Сестры удивленно переглянулись. – Значит, он будет лежать в гордом одиночестве, – сказала одна из них. Все, в том числе и Уолдридж, рассмеялись. Когда смех стих, Уолдридж продолжила, по очереди переводя взгляд с одной медсестры на другую: – Вы – самые лучшие сестры больницы Челси. Вы работаете с очень тяжелыми больными, и работаете очень хорошо, даже отлично. Вы – профессионалы с большой буквы. – Уолдридж сделала паузу. – Я не стану принуждать вас к уходу за этим пациентом, – повторила она. – Но надеюсь, что могу рассчитывать на ваш профессионализм. Надеюсь, что могу положиться на вашу гордость за свою квалификацию, за ваше умение делать массу мелочей. Я не хочу заставлять вас работать с этим человеком, но я рассчитываю найти среди вас добровольцев. Я не прошу вас любить этого человека, понимать его и даже уважать. Я прошу вас работать с ним. Уолдридж по очереди всмотрелась в лица сестер. – Те, кто сейчас поднимет руку, должны ухаживать за ним так, как ухаживали бы за членами своей семьи или даже лучше. Все, кто это сделает, покажут, насколько они лучше, чем он. Уолдридж оглядела сестер еще раз. Они переглянулись. Наконец старшая сестра отделения, Никки Хэмптон, подняла руку. Ее примеру последовала еще одна сестра, потом третья. В конце концов руки подняли все медсестры. – Спасибо. Я горжусь вами, – сказала Уолдридж и пожала руки всем сестрам, назвав каждую по имени. Потом, хромая, направилась к лифту. В результате пламенной речи Уолдридж, когда в отделение прибыла бригада во главе с хирургом-трансплантологом доктором Джоном Мэйги, голова Джаспера была безупречно перевязана и обработана. Глядя на такую работу, никто бы не подумал, что сестры плюются от отвращения при одном взгляде на этого пациента. Несмотря на повязку, было видно, что у Джаспера нет правой половины черепа. Повязка закрывала пустую правую глазницу, а из вставленного в полость черепа дренажа оттекала кровянистая жидкость. – Он готов? – раздраженно спросил Мэйги, невысокий коренастый крепыш. Он уже переоделся в хирургическую форму и держал под мышкой бланки протоколов забора органов. Мэйги уже позвонил в операционное отделение, чтобы убедиться, все ли готово. – Думаю, что да, – ответила Никки Хэмптон. – Сейчас я только спрошу дежурного резидента, доктора Робидо. По протоколу надо было перед забором органов еще раз осмотреть пациента, чтобы окончательно удостовериться в смерти мозга. Хэмптон пошла за врачом, а Мэйги остался на месте, не скрывая нетерпения. Мишель Робидо приблизилась к больному с таким видом, с каким служитель зоопарка подходит к шипящей кобре. Было ясно, что ей ни разу еще не приходилось констатировать смерть мозга. Мэйги сложил на груди руки и нетерпеливо барабанил пальцами правой руки по плечу левой. – Вперед, – поторопил он резидента. – Не напугайте его каким-нибудь резким движением. – Хэмптон прикрыла рот рукой, чтобы не прыснуть. Другие сестры не были так вежливы. – Мистер Джаспер, меня зовут доктор Робидо. Вы можете открыть глаз? – заговорила Мишель так, словно обращалась к кому-то за закрытой дверью. Мэйги, не выдержав, поднял руки. Остальные врачи его бригады только покачали головами. – Слушайте, это дело можно как-нибудь ускорить? Шестеро больных в стране ждут его органов. Мишель, явно нервничая, подняла веко левого глаза пациента и посветила в него фонариком. – Зрачок расширен, реакция на свет отсутствует, – продиктовала она медсестре и, взяв Джаспера за руку, сильно ущипнула его за палец. Больной не сделал ни малейшей попытки высвободиться. – Реакция на болевые стимулы отсутствует. Мэйги округлил глаза и насмешливо хмыкнул. Мишель обошла Джаспера, склонилась к его уху и прокричала: – Мистер Джаспер, если вы меня слышите, то поднимите вверх два пальца. – Или встаньте, – подсказал Мэйги, утрируя свой южный акцент, чем вызвал приступ всеобщего хохота. В это время правая рука Джаспера поднялась, и он выпрямил два пальца – указательный и средний. Смех умолк как по команде. Полицейский резко выпрямился в кресле. – Ой! – воскликнула Мишель. Она так резко отскочила от больного, словно сама подняла руку мертвеца. На какую-то секунду – до того как возобладал разум – ей показалось, что это колдовство какого-то луизианского вуду. На пальцах Джаспера была видна синеватая тюремная татуировка. На левой руке L-O-V-E, на правой – H-A-T-E. На указательном и среднем пальцах было две буквы H-A. Мишель взяла себя в руки, снова склонилась к уху Джаспера и крикнула: – Отлично, мистер Джаспер. Теперь поднимите третий палец! Не опуская руку, Джаспер согнул указательный палец. Теперь вызывающе торчал только средний палец. Видимо, приставания врача утомили больного. Мэйги побагровел. Не говоря ни слова, он резко повернулся и пошел к выходу. – В следующий раз, прежде чем вызывать бригаду, удостоверьтесь, что ваш больной действительно умер, – сказал он, обернувшись в дверях. Мишель оправилась от потрясения. Осталось лишь легкое головокружение. – Еще немного, и мы изъяли бы из этого человека сердце, почки, печень и роговицу левого глаза – а ведь он на самом деле еще жив, – сказала Мишель и, помолчав, добавила: – Кто сказал, что у него произошла смерть мозга? – Ну, сюда его прислал Кот, – ответила сестра Хэмптон. – Какой невролог его смотрел, я не знаю. Глава 21 Тина Риджуэй стояла в вестибюле больницы, объясняя младшему резиденту преимущества и недостатки хирургического лечения болезни Паркинсона, когда в здание своей походкой победителя вошел заведующий кардиохирургическим отделением Бак Тирни едва ли не в обнимку с генеральным директором больницы Морганом Смитом. Тирни обычно не шел, а выступал – расправив плечи, выпятив грудь и вскинув подбородок, как уличный забияка, но сегодня он широко улыбался, похлопывая Смита по спине, как будто они были не в больнице, а шли поиграть в гольф в престижном мичиганском клубе. Тина лихорадочно огляделась, ища объяснения такому неприкрытому энтузиазму. Она не доверяла искренности Тирни и терпеть не могла его чрезмерно раздутое «я». Если он так открыто демонстрирует свою близость к генеральному директору, значит, что-то готовится. Краем глаза Тина заметила доктора Николаса Бренковского, заведующего терапевтическим отделением, который направлялся к лифту. – Простите, – рассеянно извинилась она перед резидентом и почти бегом бросилась наперерез Бренковскому. Тина хорошо знала Бренковского и его жену. Их дома на южном берегу Мартас-Винъярд в Эдгартауне стояли рядом, и они частенько захаживали друг к другу выпить коктейль, поесть вареных лобстеров и поболтать. Тина перехватила его в дверях лифта: – Ник, можно тебя на два слова? Они выбрались из людского потока и отошли в сторонку. – Как дела, Тина? – спросил Николас. Он прожил в Штатах больше двадцати лет, но до сих пор говорил с легким русским акцентом. – Ник, я только что видела, как в больницу вошли Бак Тирни и Морган Смит, обнявшись, как влюбленные голубки. Ты всегда в курсе событий. Скажи мне, что происходит? – Тина, ты что, в самом деле ничего не слышала? Наш друг Бак уговорил Моргана построить за сорок миллионов новое крыло под кардиохирургическое отделение. Этот вопрос будет обсуждаться на совете директоров, но, похоже, он уже решен. Мы станем кардиохирургической больницей штата, а может быть, и всего Среднего Запада.– Но как он смог это протолкнуть?По всем меркам жизнь Уитфилда Брэдфорда Тирни III удалась. Шеф кардиохирургии в Челси, крепкий мужчина с квадратными плечами и квадратной челюстью, был в молодости футбольной звездой по прозвищу Бак. Прозвище это он получил еще в детстве, когда, незадолго до своего шестого дня рождения, подстрелил самца пятнистого оленя. В 1970 году Бака Тирни провозгласили самым лучшим спортсменом среди школьников Мичигана. Потом он стал помощником тренера футбольной команды Мичиганского университета. Выиграв матч «Розовой чаши» и окончив медицинский факультет университета в Уэйне, Бак Тирни женился на бывшей мисс Энн-Арбор, стал отцом троих образцовых детей и заслужил репутацию хирурга высочайшего класса. Бак сохранил прекрасную форму и, хотя говорил всем, что это не имеет никакого значения, каждый день тренировался в переоборудованном под спортивный зал подвале своего дома.Баку было уже за пятьдесят, но, глядя на него, можно было легко себе представить, как он наденет шлем и выйдет на футбольное поле. Если Бак не оперировал, то играл в гольф, в котором тоже достиг немалых успехов. В конце концов он стал если не ведущим игроком в гольф, то по крайней мере был к этому весьма близок.Свое спортивное мастерство Бак Тирни оттачивал в старом «Озерном клубе» – не столь известном, как клуб «Августа», но таком же престижном и закрытом. Ходила даже такая шутка – в «Озерный клуб» нельзя попасть, если не знаешь названия озера, на берегу которого он играет. А озер в том крае было великое множество. Тирни был одним из 150 членов этого клуба. В списке была вся старая финансовая элита Мичигана. В клубе состояли высшие руководители «Форда» и «Дженерал моторс», это прибавляло престижа и отразилось на качестве площадки для гольфа на живописном берегу озера Кавано. Тот факт, что Тирни, выходец из старого семейства Челси, получил приглашение в клуб, будучи всего лишь начинающим хирургом, был лишним свидетельством его принадлежности к сливкам высшего общества. Первые пять лет клубные взносы за Тирни платил его опекун и благодетель, большой любитель футбола и богатый человек, ибо взносы были не маленькими. Все зависело от того, какие именно суммы шли на содержание клуба. Годовой взнос был нефиксированным – он мог равняться восьми тысячам долларов, а мог – восьмидесяти. Взнос исчисляли просто – делили расходы поровну на 150 человек. Как говорится в старой пословице: если хорошо попросить…Морган Смит тоже был членом клуба, мало того, он был первым афроамериканцем в клубе. До назначения в совет директоров больницы Морган Смит сделал состояние в имевшей тесные политические связи инвестиционной фирме, обслуживавшей интересы афроамериканской финансовой элиты Детройта. Назначение в больницу можно было считать началом его политической карьеры. Смит тоже любил гольф, но он был жизнерадостным толстяком, не обладавшим спортивными талантами Тирни. Учась в колледже, Смит потел над книгами по маркетингу, бухгалтерскому учету, деловому администрированию и прочим экономическим премудростям, а в остальное время работал официантом в кафе. Смит считал, что ему везло, если он в гольфе выбивал девяносто очков – и то после пары дополнительных утешительных ударов. Два раза в месяц, по субботам, они встречались в клубе – поджарый, жилистый и мускулистый Тирни и тучный Смит. Тирни неизменно предлагал сыграть партию в гольф, и Смит неизменно соглашался. Они проходили по восемнадцати лункам «самой лучшей неизвестной площадки Америки», как называл ее «Гольф дайджест».Но недавно, до запланированной субботней встречи, Тирни неожиданно пригласил Смита поиграть в гольф в среду. Смит был удивлен, заинтригован и, пожалуй, испытывал какие-то подозрения, но, с другой стороны, он никогда не отказывался от возможности поиграть с Тирни в гольф. Он всегда радовался возможности поучиться у легендарного Бака искусству игры. Смит нисколько не удивился, когда, пройдя по лужайке 480 ярдов, Тирни положил мяч на Т-образную подставку и сделал паузу.– Знаешь, Морган, я не становлюсь моложе, – сказал он, ударом направив мяч по прямой линии.– Не морочь мне голову, – засмеялся Смит.– Ладно, знаешь. Когда становишься старше, задумываешься о наследстве.– Об этом задумываются отнюдь не все, – возразил Смит.Он тоже ударил по мячу, но неудачно. Мяч прокатился по траве мимо мощных вековых сосен и укатился в кусты.– Попробуй еще раз, Морган. Когда размахнешься, не спеши, попридержи клюшку.Смит положил на подставку мяч и последовал совету Тирни. Мяч взлетел вверх по крутой дуге и лег в прямом направлении.– Ну как? – спросил Смит.– Неплохо, – улыбнулся Тирни. Они сели в карт. – Знаешь, я думаю о том, что переживет меня. Я имею в виду не детей, а больницу.– Понятно, – с деланной небрежностью произнес Смит.– Я тут поговорил с людьми. – Тирни остановил карт, не доехав до мяча Смита. – Ладно, выкладываю карты на стол, Морган. Думаю, что мне удастся найти двадцать миллионов на строительство нового кардиохирургического корпуса. Ты сможешь уговорить совет директоров? Мы превратим Челси в центр кардиохирургии всего Среднего Запада.Смит снял шапочку «Озерного клуба», тыльной стороной ладони вытер со лба пот и понимающе улыбнулся.– Не вижу никаких препятствий.– Я буду тебе очень признателен, если ты поможешь создать Третий центр сердечно-сосудистой хирургии Уитфилда Брэдфорда Тирни.– Очень много букв.– Но зато как хорошо звучит, ты не находишь?– Черт, но ведь никто не поймет, что это ты.– Что ты предлагаешь?– Как насчет Центра кардиохирургии Бака Тирни?– Ты говоришь дельные вещи, Морган. – Тирни рассмеялся и нажал педаль газа, направив карт к лунке.На следующей неделе Смит созвал в больнице совет директоров. Смит и Тирни как раз возвращались со встречи, полные планов переустройства, когда их увидела Тина и бросилась к Бренковскому. Новость сразила ее наповал.– Тина, ты, кажется, не рада этой новости, – заметил Бренковский.– Я понимаю, что кардиохирургия – очень прибыльное дело, Ник, но тебе не кажется, что это выхолостит саму идею Челси? Если мы будем заниматься исключительно кардиохирургией, то как это отразится на всех остальных наших пациентах, особенно на не слишком состоятельных? Руководство не будет вкладывать деньги в другие отделения.Бренковский пожал плечами. Тина поняла, что зря потратила свое красноречие. Что-то в последнее время все идет не так, как надо. Судебный иск к Мишель Робидо, дома постоянные вспышки недовольства Марка. Даже друг Тай Вильсон в последнее время ее избегает.– Просто это еще одна неприятность. – По обычно бесстрастному лицу Тины пробежала тень.– Тина, дорогая, не переживай ты так. – Он обнял ее за плечи: – Успокойся. Поезжайте с Марком куда-нибудь на выходные. Жизнь так приятна.– Спасибо. – Тина пошла к лифту. Слова Бренковского ее не переубедили. – Тина, ты что, в самом деле ничего не слышала? Наш друг Бак уговорил Моргана построить за сорок миллионов новое крыло под кардиохирургическое отделение. Этот вопрос будет обсуждаться на совете директоров, но, похоже, он уже решен. Мы станем кардиохирургической больницей штата, а может быть, и всего Среднего Запада. – Но как он смог это протолкнуть? По всем меркам жизнь Уитфилда Брэдфорда Тирни III удалась. Шеф кардиохирургии в Челси, крепкий мужчина с квадратными плечами и квадратной челюстью, был в молодости футбольной звездой по прозвищу Бак. Прозвище это он получил еще в детстве, когда, незадолго до своего шестого дня рождения, подстрелил самца пятнистого оленя. В 1970 году Бака Тирни провозгласили самым лучшим спортсменом среди школьников Мичигана. Потом он стал помощником тренера футбольной команды Мичиганского университета. Выиграв матч «Розовой чаши» и окончив медицинский факультет университета в Уэйне, Бак Тирни женился на бывшей мисс Энн-Арбор, стал отцом троих образцовых детей и заслужил репутацию хирурга высочайшего класса. Бак сохранил прекрасную форму и, хотя говорил всем, что это не имеет никакого значения, каждый день тренировался в переоборудованном под спортивный зал подвале своего дома. Баку было уже за пятьдесят, но, глядя на него, можно было легко себе представить, как он наденет шлем и выйдет на футбольное поле. Если Бак не оперировал, то играл в гольф, в котором тоже достиг немалых успехов. В конце концов он стал если не ведущим игроком в гольф, то по крайней мере был к этому весьма близок. Свое спортивное мастерство Бак Тирни оттачивал в старом «Озерном клубе» – не столь известном, как клуб «Августа», но таком же престижном и закрытом. Ходила даже такая шутка – в «Озерный клуб» нельзя попасть, если не знаешь названия озера, на берегу которого он играет. А озер в том крае было великое множество. Тирни был одним из 150 членов этого клуба. В списке была вся старая финансовая элита Мичигана. В клубе состояли высшие руководители «Форда» и «Дженерал моторс», это прибавляло престижа и отразилось на качестве площадки для гольфа на живописном берегу озера Кавано. Тот факт, что Тирни, выходец из старого семейства Челси, получил приглашение в клуб, будучи всего лишь начинающим хирургом, был лишним свидетельством его принадлежности к сливкам высшего общества. Первые пять лет клубные взносы за Тирни платил его опекун и благодетель, большой любитель футбола и богатый человек, ибо взносы были не маленькими. Все зависело от того, какие именно суммы шли на содержание клуба. Годовой взнос был нефиксированным – он мог равняться восьми тысячам долларов, а мог – восьмидесяти. Взнос исчисляли просто – делили расходы поровну на 150 человек. Как говорится в старой пословице: если хорошо попросить… Морган Смит тоже был членом клуба, мало того, он был первым афроамериканцем в клубе. До назначения в совет директоров больницы Морган Смит сделал состояние в имевшей тесные политические связи инвестиционной фирме, обслуживавшей интересы афроамериканской финансовой элиты Детройта. Назначение в больницу можно было считать началом его политической карьеры. Смит тоже любил гольф, но он был жизнерадостным толстяком, не обладавшим спортивными талантами Тирни. Учась в колледже, Смит потел над книгами по маркетингу, бухгалтерскому учету, деловому администрированию и прочим экономическим премудростям, а в остальное время работал официантом в кафе. Смит считал, что ему везло, если он в гольфе выбивал девяносто очков – и то после пары дополнительных утешительных ударов. Два раза в месяц, по субботам, они встречались в клубе – поджарый, жилистый и мускулистый Тирни и тучный Смит. Тирни неизменно предлагал сыграть партию в гольф, и Смит неизменно соглашался. Они проходили по восемнадцати лункам «самой лучшей неизвестной площадки Америки», как называл ее «Гольф дайджест». Но недавно, до запланированной субботней встречи, Тирни неожиданно пригласил Смита поиграть в гольф в среду. Смит был удивлен, заинтригован и, пожалуй, испытывал какие-то подозрения, но, с другой стороны, он никогда не отказывался от возможности поиграть с Тирни в гольф. Он всегда радовался возможности поучиться у легендарного Бака искусству игры. Смит нисколько не удивился, когда, пройдя по лужайке 480 ярдов, Тирни положил мяч на Т-образную подставку и сделал паузу. – Знаешь, Морган, я не становлюсь моложе, – сказал он, ударом направив мяч по прямой линии. – Не морочь мне голову, – засмеялся Смит. – Ладно, знаешь. Когда становишься старше, задумываешься о наследстве. – Об этом задумываются отнюдь не все, – возразил Смит. Он тоже ударил по мячу, но неудачно. Мяч прокатился по траве мимо мощных вековых сосен и укатился в кусты. – Попробуй еще раз, Морган. Когда размахнешься, не спеши, попридержи клюшку. Смит положил на подставку мяч и последовал совету Тирни. Мяч взлетел вверх по крутой дуге и лег в прямом направлении. – Ну как? – спросил Смит. – Неплохо, – улыбнулся Тирни. Они сели в карт. – Знаешь, я думаю о том, что переживет меня. Я имею в виду не детей, а больницу. – Понятно, – с деланной небрежностью произнес Смит. – Я тут поговорил с людьми. – Тирни остановил карт, не доехав до мяча Смита. – Ладно, выкладываю карты на стол, Морган. Думаю, что мне удастся найти двадцать миллионов на строительство нового кардиохирургического корпуса. Ты сможешь уговорить совет директоров? Мы превратим Челси в центр кардиохирургии всего Среднего Запада. Смит снял шапочку «Озерного клуба», тыльной стороной ладони вытер со лба пот и понимающе улыбнулся. – Не вижу никаких препятствий. – Я буду тебе очень признателен, если ты поможешь создать Третий центр сердечно-сосудистой хирургии Уитфилда Брэдфорда Тирни. – Очень много букв. – Но зато как хорошо звучит, ты не находишь? – Черт, но ведь никто не поймет, что это ты. – Что ты предлагаешь? – Как насчет Центра кардиохирургии Бака Тирни? – Ты говоришь дельные вещи, Морган. – Тирни рассмеялся и нажал педаль газа, направив карт к лунке. На следующей неделе Смит созвал в больнице совет директоров. Смит и Тирни как раз возвращались со встречи, полные планов переустройства, когда их увидела Тина и бросилась к Бренковскому. Новость сразила ее наповал. – Тина, ты, кажется, не рада этой новости, – заметил Бренковский. – Я понимаю, что кардиохирургия – очень прибыльное дело, Ник, но тебе не кажется, что это выхолостит саму идею Челси? Если мы будем заниматься исключительно кардиохирургией, то как это отразится на всех остальных наших пациентах, особенно на не слишком состоятельных? Руководство не будет вкладывать деньги в другие отделения. Бренковский пожал плечами. Тина поняла, что зря потратила свое красноречие. Что-то в последнее время все идет не так, как надо. Судебный иск к Мишель Робидо, дома постоянные вспышки недовольства Марка. Даже друг Тай Вильсон в последнее время ее избегает. – Просто это еще одна неприятность. – По обычно бесстрастному лицу Тины пробежала тень. – Тина, дорогая, не переживай ты так. – Он обнял ее за плечи: – Успокойся. Поезжайте с Марком куда-нибудь на выходные. Жизнь так приятна. Вечером того же дня Тина стояла в кабинете бесплатной клиники, приложив мембрану фонендоскопа к сутулой мускулистой спине больного, который попросил называть его Райзом. Это был последний на сегодня больной. Тина не последовала совету Бренковского и никуда не поехала с Марком. Ей не нужны были выходные в его обществе. Самым лучшим убежищем была эта клиника, и она проводила здесь все больше и больше времени. Узнав о предстоящем строительстве нового кардиохирургического корпуса, Тина позвонила директору клиники Дешону выяснить, как дела. Он ответил, что работы невпроворот, что молодой резидент не справляется и в клинике скопилось много больных, тем более сегодня пятница, а никто не хочет тратить выходные на походы к врачам. Тина поспешила в клинику.– Отлично, Райз. Теперь сделайте глубокий вдох, – сказала Тина.Мужчина послушно носом втянул в легкие воздух.– Теперь экспирация, – машинально произнесла Тина.Мужчина задержал дыхание и удивленно посмотрел на врача.– Мистер… э, Райз, выдохните, выпустите воздух.Райз выдохнул.Тина получала большое удовольствие, занимаясь профилактическим лечением людей, которые искренне считали, что, заболев, человек обязательно попадает в отделение скорой помощи. К тому же ей нравилось помогать молодому врачу, который был благодарен ей за помощь и советы.Вопреки заявлениям политиков о том, что люди часто обращаются в отделения неотложной помощи с пустяковым насморком, Тина видела, насколько запущенными могут быть болезни простых людей. Некоторые не обращались к врачам, потому что их работодатели не предоставляли оплачиваемые отпуска по болезни. Она вспомнила одного больного, мужчину лет сорока с небольшим, который пришел на прием с маленькой дочкой. Опухоль полностью закрыла один глаз.– Почему вы пришли только сегодня? – удивленно спросил резидент.– Глаз перестал видеть, – буднично ответил больной.Еще один больной пришел на прием с отеком мошонки, распухшей до размеров волейбольного мяча. На тот же вопрос мужчина ответил, что перестал влезать в джинсы.Это были самые наглядные случаи, но были и больные с четвертой стадией рака толстой кишки, больные, у которых в течение года был кровавый стул, но к врачу они обращались, только когда начинали складываться пополам от боли в животе. У некоторых больных с запущенным зубным кариесом нагнаивались корни, и они обращались только после того, как инфекция добиралась до мозга.Эти случаи были настоящим вызовом для Тины. Она принимала их близко к сердцу, и, пока одни врачи играли в гольф, уезжали отдыхать на Мичиган или на Верхний Полуостров, она работала в бесплатной клинике. Тина понимала, что ее усилия не отражаются на общей статистике, но эта работа возвышала ее в собственных глазах и не была бесполезной для тех, кому она помогала. Она знала, что не может не помогать им.Она снова приложила фонендоскоп к спине Райза:– Еще раз глубокий вдох.Ее внимание отвлекло жужжание пейджера. На экране высветились знакомые цифры 311.6. Узнав о предстоящем строительстве нового кардиохирургического корпуса, Тина позвонила директору клиники Дешону выяснить, как дела. Он ответил, что работы невпроворот, что молодой резидент не справляется и в клинике скопилось много больных, тем более сегодня пятница, а никто не хочет тратить выходные на походы к врачам. Тина поспешила в клинику. – Отлично, Райз. Теперь сделайте глубокий вдох, – сказала Тина. Мужчина послушно носом втянул в легкие воздух. – Теперь экспирация, – машинально произнесла Тина. Мужчина задержал дыхание и удивленно посмотрел на врача. – Мистер… э, Райз, выдохните, выпустите воздух. Райз выдохнул. Тина получала большое удовольствие, занимаясь профилактическим лечением людей, которые искренне считали, что, заболев, человек обязательно попадает в отделение скорой помощи. К тому же ей нравилось помогать молодому врачу, который был благодарен ей за помощь и советы. Вопреки заявлениям политиков о том, что люди часто обращаются в отделения неотложной помощи с пустяковым насморком, Тина видела, насколько запущенными могут быть болезни простых людей. Некоторые не обращались к врачам, потому что их работодатели не предоставляли оплачиваемые отпуска по болезни. Она вспомнила одного больного, мужчину лет сорока с небольшим, который пришел на прием с маленькой дочкой. Опухоль полностью закрыла один глаз. – Почему вы пришли только сегодня? – удивленно спросил резидент. – Глаз перестал видеть, – буднично ответил больной. Еще один больной пришел на прием с отеком мошонки, распухшей до размеров волейбольного мяча. На тот же вопрос мужчина ответил, что перестал влезать в джинсы. Это были самые наглядные случаи, но были и больные с четвертой стадией рака толстой кишки, больные, у которых в течение года был кровавый стул, но к врачу они обращались, только когда начинали складываться пополам от боли в животе. У некоторых больных с запущенным зубным кариесом нагнаивались корни, и они обращались только после того, как инфекция добиралась до мозга. Эти случаи были настоящим вызовом для Тины. Она принимала их близко к сердцу, и, пока одни врачи играли в гольф, уезжали отдыхать на Мичиган или на Верхний Полуостров, она работала в бесплатной клинике. Тина понимала, что ее усилия не отражаются на общей статистике, но эта работа возвышала ее в собственных глазах и не была бесполезной для тех, кому она помогала. Она знала, что не может не помогать им. Она снова приложила фонендоскоп к спине Райза: – Еще раз глубокий вдох. Глава 22 Виллануэва был одет в несколько помятую белую рубашку со старомодным – из восьмидесятых годов – галстуком, едва доходившим до середины груди, и в старый твидовый пиджак – единственный, который еще на него налезал. Редеющие волосы он аккуратно зачесал назад. Джордж сильно потел, хотя они с сыном шли по улице не спеша, искали, где бы пообедать. Пейджер был, как всегда, включен и висел на поясе, прикрытый животом. На экране давно светились цифры 311.6, но звук был приглушен. К тому же у Виллануэвы был сегодня выходной, и он не обращал внимания на звонки, тем более что они битых два часа просидели в кинотеатре, где посмотрели фильм ужасов о человеке, который заболел каким-то инфекционным энцефалитом и превратился в серийного убийцу. Вопли и кровь сильно расстроили Виллануэву. Сын сам выбрал, на какой фильм они пойдут, так же как и ресторан, где подавали вегетарианские лепешки. Парковка всегда была сущим мучением в этом районе, кичившемся своей хипповостью, так что им пришлось пройти по свежему осеннему воздуху пару кварталов пешком – мимо лавки экологически здоровой пищи, откуда несло как из курильни опиума. Здесь же продавали хну, которой красили животы молодых беременных женщин. Виллануэва никогда прежде не слышал о таком ресторане, но сын по телефону сказал, что он теперь вегетарианец. – Те, кто ест мясо, портят окружающую среду. Знаешь, сколько фунтов пшеницы уходит на то, чтобы получить фунт мяса, папа? – спросил Ник отца. – Даже коровья отрыжка и навоз приводят к разрушению озонового слоя. Виллануэва находил немного странным, что можно не моргнув глазом посмотреть фильм, где каждые пять минут кого-то убивают, а потом рассуждать о правах животных на жизнь. Он хотел спросить об этом Ника, но потом прикусил язык. Этот вечер он решил посвятить только сыну. – Как ты хочешь, Ник, – сказал Джордж, но не смог удержаться и добавил: – Так ты, значит, думаешь, что я проделал озоновую дыру после того, как мы с тобой пообедали у Тако Тони? Прежде чем ехать за сыном, Виллануэва основательно заправился стейком с сыром, чтобы не испытывать мясной абстиненции в кино и вегетарианском ресторане. Только теперь, когда они проходили мимо белого подростка с дредами, Большой Кот наконец вспомнил о пейджере. Он взглянул на экран и прочитал цифры. – Вот черт! – Что случилось? – Твоему папочке завтра утром поднесут приятный гостинчик на блюдечке с голубой каемочкой. – Тебе? Но за что? Виллануэва взглянул на сына и с удивлением обнаружил, что парень искренне забеспокоился. Джордж был удивлен и растроган. Подумав, он рассказал Нику о случае с Эрлом Джаспером. – Я позволил ненависти затмить свой разум и способность к суждению, – попытался объяснить Виллануэва. – Надо было вызвать невролога и назначить этому подонку самое лучшее лечение. А потом я задушил бы его собственными руками. Ник смутился. – Я пошутил, сынок, – добавил Виллануэва, похлопав сына по плечу и едва не свалив его на тротуар. – Я понял, – сказал Ник, вымученно улыбнувшись и потирая плечо. Они вышли на маленькую площадь, где белые растаманы, «Мертвые головы» и юные попрошайки клубились вокруг стареющих хиппи, игравших на самых разнообразных ударных инструментах. Виллануэва мог бы поклясться, что чувствует запах травки, смешанный с резким запахом пачули. «Дурь они продают вон под тем деревом». – Что это за дурацкий цирк? – спросил Виллануэва. – Здесь всегда так, – ответил Ник. – Ты часто здесь бываешь? Зачем ты сюда ходишь? – Гато изо всех сил старался говорить спокойно, но в голосе его прозвучало обвинение. – Иногда, – ответил Ник. – Не очень часто. Виллануэва на мгновение задумался. Как многого он не знает о собственном сыне. Из задумчивости его вывел женский голос: – Отпусти меня. Не трожь меня своими грязными лапами! Вокруг парочки собралось несколько человек. Молодая негритянка старалась вырваться из рук какого-то парня, который, видимо, считался ее дружком. Это был мрачного вида мужчина лет двадцати с небольшим, одетый в камуфляжную куртку. Каждый раз, как только девушка пыталась вырваться, он еще сильнее хватал ее за рукав и запястье, и с каждым разом его хватка становилась грубее. – Пожалуйста, Кей-Си, отпусти меня. – Никуда ты не пойдешь. – Между делом он ударил ее в лицо, по скуле. Она перестала сопротивляться. Виллануэва и Ник замедлили шаг, проходя мимо. Парень вдруг перехватил взгляд Ника. – Что уставился? – В голосе его прозвучала угроза. – Я тебя спрашиваю! Ник потерял дар речи. Виллануэва протиснулся сквозь кольцо зевак и подошел к парню вплотную. Когда Ник понял, что собирается делать отец, он снова обрел голос: – Папа! Но было уже поздно. И мужчина, и женщина страшно удивились, увидев перед собой Виллануэву. Щека женщины распухла, глаз начал заплывать. – Ты не слишком много о себе вообразил, толстяк? – спросил парень Виллануэву. – Она хочет уйти. Отпусти ее, – ответил Виллануэва таким тоном, словно объяснял недоростку прописную истину. – Понятно, ты – доктор Фил. То-то я с утра хочу попинать чью-нибудь задницу. Женщина испуганно повернулась к Виллануэве: – Ты бы лучше отвалил, он же тебя прибьет. – Ты же хочешь уйти? Так уходи, – сказал Виллануэва. Он сделал шаг вперед и встал между ними, глядя мужчине в глаза. Его подружка – если можно так ее назвать – несколько мгновений ошарашенно пялила глаза на неожиданного защитника, потом резко повернулась и пошла прочь. Протолкавшись сквозь толпу зевак, она не оглядываясь пустилась бежать. Парень уставился на Виллануэву горящими глазами. На щеках его заходили желваки. – Не лезь в мои дела, ублюдок, – процедил он сквозь зубы. – Ты сейчас дождешься. Он откинул полу куртки и положил ладонь на рукоятку пистолета. – Папа, идем! – раздался откуда-то сзади голос насмерть перепуганного, плачущего Ника. Послышался вой полицейской сирены, и на площадь въехал патрульный автомобиль с включенной мигалкой. Мужчина убрал руку с пистолета и сильно ударил Виллануэву в грудь. Джордж был готов к удару и напряг мышцы, вспомнив, как останавливал рвущихся вперед линейных игроков соперников. Он даже не пошатнулся. Не веря своим глазам, мужчина злобно уставился на него, из последних сил стараясь напугать. Однако было видно, что он испугался сам. Виллануэва продолжал спокойно и насмешливо смотреть ему в глаза. – Ну, все? А теперь убирайся! Завидев приближавшегося патрульного полицейского, мужчина суетливо отвел взгляд и начал бочком уходить. Виллануэва посмотрел ему вслед, а потом нашел Ника в расходящейся толпе. – Папа, ты сумасшедший. – Я вырос среди таких тварей. – Об этом я и говорю. Виллануэва потер грудь: – Ударил он меня сильнее, чем я ожидал. – Он мог тебя застрелить. – И мы не попали бы на вегетарианский обед, да, Ник? – Папа, я серьезно. Они свернули за угол и вошли в маленький ресторанчик. Глава 23 Из операционной Пака привезли в неврологическое отделение интенсивной терапии, где вокруг наставника тотчас сгрудилась разноликая и разноплеменная толпа его верных резидентов. Рядом с кофейником и микроволновкой на сестринском посту кто-то из них положил коробку с разными сортами чая. Черный «Эрл Грей» – для пакистанцев и индусов, зеленый – для корейцев, рейбуш – для африканцев. Молодые люди пили чай, суетились и ждали пробуждения учителя. Разнообразно коверкая английский язык, они обсуждали возможные варианты послеоперационного сценария, волнуясь за человека, который твердой рукой вел их по нелегкой жизни на новой родине. – Хорошо, что опухоль оказалась далеко от полей Бродмана сорок четыре и сорок шесть, – профессорским тоном изрек один из них. – Да, но что будет с тонкими движениями, без которых он потеряет квалификацию? – возразил голос с резким британским акцентом. – Это зависит от того, насколько радикально оперировал доктор Хутен – удалил ли он всю опухоль или постарался сохранить функции мозга? – произнес другой голос с рубленым, как у Пака, акцентом. Дело кончилось тем, что сестры выпроводили их из палаты. Проведя в операционной почти двенадцать часов, Хутен вышел из больницы и сел в свой «вольво». Он страшно устал, но был очень доволен, что сумел удалить глиобластому почти целиком. Еще недавно после такой операции он вернулся бы в свой кабинет и занялся делами, но сейчас он был измотан до предела. Он пытался утешить себя тем, что его выбила из колеи необходимость оперировать друга и коллегу, но в глубине души понимал, что это неправда. Во время любой операции – как только включалась лампа, как только он начинал смотреть в рану сквозь увеличительные стекла микроскопа на обложенную голубоватым бельем опухоль – больной для него как человеческое существо исчезал. Оставалось только операционное поле, маленький прямоугольник живой ткани, чисто медицинская проблема – опухоль, которую надо было резецировать, аневризма, которую следовало клипировать. Правда заключалась в том, что он постарел и сдал. Теперь он уже не мог без устали тянуть весь этот воз круглые сутки, как это было, когда он стал главным хирургом больницы. Но что греха таить, сегодняшней операцией он мог гордиться. Глядя в микроскоп на небольшое трепанационное отверстие, он рассек твердую мозговую оболочку и раздвинул сильвиеву борозду. Для того чтобы войти в среднюю мозговую ямку, он приподнял и отвел в сторону височную долю. Обнажив опухоль, отделив ее от окружающих здоровых тканей биполярным электрокаутером и обложив шариками, он принялся с помощью ультразвукового аспиратора мелкими порциями удалять опухоль из мозга коллеги. Для того чтобы ориентироваться в массе мозга, Хутен пользовался стереотаксическим зондом, похожим на тонкий электронный термометр. На конце зонда помещались два отражательных шарика, два своеобразных глаза – они фиксировали и выдавали изображения, которые Хутен сравнивал с трехмерным МРТ-изображением на экране, укрепленном у ножного конца операционного стола. Наблюдая положение зонда относительно исходных границ опухоли, Хутен понимал, где находится в данный момент. Это было что-то вроде глобальной системы навигации Джи-пи-эс – только внутри головного мозга. Опухоль и визуально отличалась от окружавшей нормальной ткани более интенсивным серым и пурпурным цветом. Когда Хутен – визуально и по приборам – убедился, что удалил ее настолько, насколько это было возможно, он передал инструменты операционной сестре. «Игры головы» – так называли резиденты эту трехмерную навигационную систему. Поначалу Хутену не нравилась эта новомодная технология – электронная игрушка, замаскированная под операционный инструмент. Однако за пару лет он освоился с этой игрушкой. «Оказывается, даже такой старый пес, как я, может учиться новым фокусам», – подумал Хутен. В течение пяти минут он молчал, сосредоточенно глядя в рану и тщательно орошая ее через тонкий катетер. Сейчас он пытался разглядеть те кусочки опухоли, которые могли ускользнуть от электронного ока приборов и которые он мог теперь обнаружить непосредственно. Хутен искал также мелкие красные капельки – участки возможного кровотечения. В течение этих пяти минут в операционной стояла мертвая тишина. Убедившись, что все в порядке, Хутен сделал знак резиденту: можно зашивать рану. Несмотря на все это, он прекрасно понимал, что просто физически не мог удалить все клетки глиобластомы. У этой опухоли не было четких контуров и ясных границ, как у некоторых других доброкачественных и злокачественных новообразований. Злокачественные клетки глиобластомы прятались от Хутена в складках и бороздах ткани, определявшей ум и характер упорного, стойкого человека, которым главный хирург искренне восхищался. По пути домой, слушая выпуск Си-эн-эн, Хутен с горечью думал, что, даже сделав все, что было в человеческих силах, он не избавил Пака от опухоли. Иногда остатки опухоли начинали бунтовать тотчас после операции, словно обидевшись на непрошеное вторжение. Иногда же оставшиеся клетки до поры до времени дремали, чтобы потом взорваться яростным ростом. По радио передавали новости из Афганистана, где шла война с террором, и Хутен вдруг подумал, что глиобластома похожа на законсервированные ячейки «Аль-Каиды». Клетки, как невидимки, прячутся в глубинах мозга и ждут своего часа. Даже после облучения и химиотерапии вероятность рецидива достигала ста процентов. Речь всегда шла не о «если», а о «когда». К несчастью, у подавляющего большинства пациентов опухоль рецидивировала – причем практически в том же месте – в течение нескольких месяцев. Больные могли считать себя счастливчиками, если год после операции проходил без рецидива. Шансов выжить в течение года было не больше тридцати процентов. Пятилетняя выживаемость составляет два процента, да и то Хутен считал, что этим больным был поставлен неверный диагноз. Но врачи и медицинская наука не опускали руки. Появлялись новые препараты, с помощью которых можно было продлить жизнь больных, и Хутен уже включил Пака в программу клинических испытаний новой вакцины. Образцы ткани опухоли были собраны и отправлены в лабораторию для изготовления индивидуальной вакцины. С ее помощью собственную иммунную систему Пака можно будет мобилизовать на борьбу с опухолью. Вакцина станет опознавательным знаком для лимфоцитов Пака, которым предстоит бороться с опухолевыми клетками. Первую дозу Пак получит через три месяца. Вакцина была оружием, призванным противостоять еще одному злокачественному свойству глиобластомы – способности подавлять активность иммунной системы больного и бесконтрольно размножаться. Рассказывая студентам о глиобластоме, Хутен, заядлый любитель птиц, всегда сравнивал ее с кукушкой. Кукушка откладывает яйца в гнезда других птиц, заставляя их высиживать своих птенцов. Обман облегчается тем, что яйца кукушки обычно похожи на яйца тех птиц, которые становятся невольными родителями кукушат. Мало того, они вылупляются из яиц раньше, чем птенцы хозяев, превосходят их размерами и скоростью роста. В конечном счете кукушата выбрасывают из гнезда яйца родных птенцов хозяев или их самих, окончательно захватывая чужое гнездо. Уничтожая белые кровяные клетки своего хозяина, глиобластома ведет себя так же беспощадно, как кукушонок. Правда, в отличие от случая с кукушками, это не доведенный до крайности дарвинизм. Но это доведение организма до такого состояния, при котором он позволяет чужеродным клеткам бесконтрольно размножаться в святая святых – в собственном мозге. Оперируя глиобластому, Хутен всегда испытывал искушение расширить область резекции, удалить больший объем ткани, чем тот, который отображен на МРТ. Да, возможно, таким путем можно удалить больше злокачественных клеток. Но Хутен понимал, что это не выход. Да, расширенная резекция, наверное, позволила бы уменьшить количество раковых клеток, но зато повысила бы вероятность того, что вынырнувший из анестезиологического тумана Пак перестанет быть прежним Паком. Где-то в глубине тканей его мозга живет невероятно сложная сеть связанных между собой нейронов, определяющая память, личность и способности Суна Пака. К тому же радикализм не уменьшал вероятность рецидива глиобластомы. Хутен все же надеялся, что операция, облучение, химиотерапия и индивидуальная вакцина – все это вместе даст Паку дополнительный шанс. Может быть, эта вакцина вообще станет прорывом в лечении глиобластомы. А Пак станет первым из тех, кого новое лечение убережет от преждевременной смерти. Пэт приехала в больницу после обеда и села в кресло в комнате для посетителей. Она вязала серый шарф, ожидая, когда мужа вывезут из операционной. В четыре часа она ушла, чтобы отвезти дочь на урок музыки, а потом вернулась на свою вахту. Когда Суна перевезли в послеоперационную палату, резиденты осмотрели его, вдоль и поперек изучили историю болезни и, спустившись в комнату ожидания, успокоили Пэт, сказав, что с ее мужем все в порядке. Она была очень удивлена и одновременно тронута, что так много людей проявляют о нем заботу. Пэт тихо плакала, когда к ней вышел Хутен. Перед отъездом из больницы он решил поговорить с Пэт Пак. Увидев ее плачущей, подошел и обнял ее, забыв, что едва знаком с этой женщиной. Паки никогда не посещали праздничных вечеров, потому что в праздники Сун всегда брал дежурства. Даже тогда, вспоминал Хутен, Сун хотел произвести на него впечатление своим мастерством, даже за счет Пэт и детей. Хутен ощутил укол совести. Собственно, ему было нечего сказать, кроме того, что операция прошла наилучшим образом. Он решил не рисовать слишком розовую картину, хотя и понимал, что Пак со свойственной ему прямотой наверняка рассказал жене о своем состоянии и мрачном прогнозе. Хутен, правда, сказал, что коллеге повезло – опухоль располагалась не в доминирующем полушарии, поэтому Сун едва ли потеряет способность говорить и понимать речь. Операция прошла безупречно, и он уверен, что у Пака хорошие шансы на сохранение мозговых функций. – Если вам что-нибудь понадобится, не важно что, звоните, – сказал Хутен. Он записал на оборотной стороне визитки номера своих телефонов, домашнего и сотового, и отдал ее Пэт. После этого он наконец вышел из больницы. Такой свинцовой усталости Хардинг Хутен не испытывал никогда в жизни. Глава 24 Придя в себя после наркоза, Сун Пак увидел в палате жену и двух дочерей. Видел он не вполне четко, мысли немного путались, но он был страшно рад их видеть. Вглядевшись в их улыбающиеся лица, он глубоко и облегченно вздохнул. Им овладело чувство удивительного умиротворения, редкого покоя. – Gahm-sah-hahm-ni-da, – хрипло произнес Пак по-корейски. «Спасибо». В горле пересохло, голос прозвучал едва слышно, но слова он произнес отчетливо. Он и сам не понимал, за что благодарит жену и детей и почему говорит по-корейски. Дома они говорили по-английски, переходя на корейский, только когда были наедине с женой или хотели что-то скрыть от детей. Но так вышло само собой: спасибо вам. Он, правда, хотел сказать нечто другое, но почти то же самое – «Я благодарен судьбе». Голос был слабый и хриплый. Слабый – из-за операционного стресса, а хриплый – из-за интубационной трубки, подумалось Паку. Тем не менее он понял, что сохранил способность думать, формулировать мысли и выражать их. У его отца в восемьдесят лет случился инсульт, и старик потерял способность называть предметы. Сун помнил слезы отчаяния в его глазах. Кажется, операция не нарушила основные функции мозга и не изменила состояние сознания. Операции на мозге – это всегда такой риск! В конце концов, мозг так сложен. «Значит, надежда есть», – подумал Пак. – Папочка! – воскликнула пятилетняя Эмили. – Ну наконец-то ты проснулся. – Привет, папочка! – услышал он голосок Натали. Жена взяла его за руку. В глазах Пэт стояли слезы. – Сун. – Она произнесла это имя так, словно оно звучало как чудо. – Сун, – повторила она. – Какой сегодня день? – хриплым шепотом – как наждаком по дереву провел – спросил Пак по-английски. – Суббота. Он слабо улыбнулся, закрыл глаза и тотчас уснул. В доме маленького квартала в Энн-Арборе, населенного по преимуществу выходцами из Азии, в небольшой гостиной рядышком сидели Моника Тран и Сэнфорд Вильямс. На Сэнфорде были джинсы и тщательно отутюженная, застегнутая на все пуговицы белая рубашка. Моника была в туфлях на платформе, джинсах, пестрой рубашке и свободной курточке с капюшоном. Руки она засунула в карманы куртки. Они с Сэнфордом сидели, зажатые между родителями Моники, которые вырядились так, будто собрались в церковь. В комнату набились восемнадцать человек – младшие сестры, бабушки и дедушки, тети, дяди, двоюродные братья и сестры – и все не стесняясь внимательно рассматривали Сэнфорда. На не тронутом морщинами лице молодого врача застыло затравленное выражение человека, страдающего острым кишечным расстройством. Моника ободряюще похлопала его по колену. – Что с тобой, дорогой? Ты выглядишь так, как будто тебя лишили сладкого. – Моника обратилась к своему многочисленному семейству: – Люди, это неприлично – так пялиться на человека!Люди на мгновение опустили глаза, но потом снова уставились на Сэнфорда, вызывавшего у них острое любопытство.– Все пришли? Мама, ты никого не забыла? Не хочешь пригласить Нгуенов? – Мать Моники тотчас встала, но дочь остановила ее: – Я пошутила. – Мать вернулась на диван.– Ну, слушайте. Это Сэнфорд. Мы с ним работаем в больнице Челси, и… мы помолвлены.Моника вытащила из кармана левую руку и показала всем недорогое кольцо с бриллиантом. Она демонстрировала кольцо со всех сторон, вертясь, как модель в телевизионном рекламном ролике:– Красивое, правда?Родственники зашептались, обсуждая услышанную новость и восхищаясь кольцом. Судя по всему, они были шокированы. Сэнфорд тревожно огляделся, посмотрел на папу Моники, сидевшего с непроницаемым мрачным лицом. Тщетно ожидал молодой врач хотя бы пары дружеских рукопожатий и ободряющего похлопывания по плечу. Улыбалась только сидевшая в кресле-каталке бабушка, выздоравливавшая после протезирования. Сэнфорд попытался понять, что все говорят, но Траны говорили по-вьетнамски.– Что они говорят? – шепотом спросил он у Моники.– Не бери в голову, – ответила она, снова похлопав Сэнфорда по колену, отчего кишки его свернулись в еще более тугой узел.– Мама и папа, – обратилась к родителям Моника, посмотрев сначала на мать, а потом на отца. Семейство затихло. – Должно быть, вы заметили, что он не вьетнамец. Но как и мы, он тоже приехал из-за границы – из Алабамы. – Увидев растерянные взгляды, она рассмеялась: – Шутка. Я знаю, что вы хотели бы выдать меня за милого вьетнамского мальчика. – Она снова посмотрела на родителей. – Сэнфорд, между прочим, врач. Правда, дорогой? И что я могу сказать? Сердцу не прикажешь. – Моника помолчала и рассмеялась: – Все это не важно. Между прочим, я немного научила его вьетнамскому. Сэнфорд, представься.Сэнфорд откашлялся. Его и без того бледное от долгих часов пребывания в больнице лицо побледнело еще больше.– Chào. Tôi tên là Sanford Williams. Здравствуйте, меня зовут Сэнфорд Вильямс. – Он произнес по-вьетнамски эту простую фразу со всей тщательностью, на какую был способен, – словно только так мог удостоверить всю серьезность своего отношения к невесте.Молоденькие кузины Моники прыснули.– Здорово, правда? – воскликнула Моника. – Теперь скажи им, как ты называешь меня.– Ban gài, – сказал Сэнфорд. – Моя девушка.Родственники явно смягчились и стали поглядывать на него с бо´льшим интересом, поощряя приветливыми улыбками. «Неужели ветер переменился?» – подумал Сэнфорд.– А теперь скажи им, как я называю тебя.Сэнфорд тревожно огляделся:– Как, прямо здесь?– Скажи, какое прозвище я тебе придумала.– Но это неприлично.– Им нравится, как ты говоришь по-вьетнамски. Это так пикантно. – Моника посмотрела на родственников: – Правда, Траны? – Не ожидая ответа, она снова повернулась к Сэнфорду: – Ну, давай.– Ты уверена?– На сто процентов.Она ущипнула Сэнфорда за щеку, отчего тот заметно покраснел.– Нам нравится, как белый парень говорит на нашем языке.– Ладно, – согласился Сэнфорд и откашлялся. – Bu yonghu con ngua.Глаза Моники округлились от ужаса, она вспыхнула до корней волос. У тети перехватило дыхание, у детей открылись рты. Семейство Транов отреагировало так, словно возле них взорвалась граната со слезоточивым газом. Сэнфорд беспокойно огляделся.Отец Моники встал, взял его под руку и рывком поднял с дивана.– Вам пора уходить, – заявил он. Это были первые произнесенные им слова.Моника и Вильямс едва ли не бегом выбрались из маленького чистенького домика, спустились с крыльца и торопливо пошли к машине Сэнфорда.– Ты спятил? – спросила Моника.– Ты же сама этого хотела.– Я имела в виду совсем другое прозвище.– Но…– Ты же врач. Я положилась на твой ум.– Я же сказал, что это плохая идея.Нажав кнопку на пульте, Сэнфорд открыл свою «хонду». Траны стояли на крыльце и бросали на него злобные взгляды. Пока Моника усаживалась в машину, молодой врач тревожно смотрел на эту толпу. Не хватало только вил и факелов. Потом он поспешно обошел машину и сел за руль.– Я имела в виду не bu yonghu con ngua, – сказала Моника.– Но… – нерешительно попытался возразить Сэнфорд. Не оглядываясь, он повернул ключ зажигания и рванул с места так, как будто спасался от лесного пожара или от грабителей. В квартале от дома Тран снова заговорила:– Тупица, кто же говорит, что он «ненасытный жеребец» в присутствии родителей невесты? – Она улыбнулась, а потом, не выдержав, рассмеялась. – У вас в Алабаме так принято?Сэнфорд попытался улыбнуться в ответ, но испытанное потрясение парализовало мимическую мускулатуру.– Но какое прозвище ты имела в виду?– Gâu tráng. Белый медведь.– Но ты же меня так не называешь.– Иногда называю.Пару кварталов они проехали молча.– Тупой осел! – смеясь, произнесла Моника и ударила Сэнфорда в плечо. На этот раз он тоже засмеялся. – Теперь у тебя новое прозвище: Тупой Осел. – Что с тобой, дорогой? Ты выглядишь так, как будто тебя лишили сладкого. – Моника обратилась к своему многочисленному семейству: – Люди, это неприлично – так пялиться на человека! Люди на мгновение опустили глаза, но потом снова уставились на Сэнфорда, вызывавшего у них острое любопытство. – Все пришли? Мама, ты никого не забыла? Не хочешь пригласить Нгуенов? – Мать Моники тотчас встала, но дочь остановила ее: – Я пошутила. – Мать вернулась на диван. – Ну, слушайте. Это Сэнфорд. Мы с ним работаем в больнице Челси, и… мы помолвлены. Моника вытащила из кармана левую руку и показала всем недорогое кольцо с бриллиантом. Она демонстрировала кольцо со всех сторон, вертясь, как модель в телевизионном рекламном ролике: – Красивое, правда? Родственники зашептались, обсуждая услышанную новость и восхищаясь кольцом. Судя по всему, они были шокированы. Сэнфорд тревожно огляделся, посмотрел на папу Моники, сидевшего с непроницаемым мрачным лицом. Тщетно ожидал молодой врач хотя бы пары дружеских рукопожатий и ободряющего похлопывания по плечу. Улыбалась только сидевшая в кресле-каталке бабушка, выздоравливавшая после протезирования. Сэнфорд попытался понять, что все говорят, но Траны говорили по-вьетнамски. – Что они говорят? – шепотом спросил он у Моники. – Не бери в голову, – ответила она, снова похлопав Сэнфорда по колену, отчего кишки его свернулись в еще более тугой узел. – Мама и папа, – обратилась к родителям Моника, посмотрев сначала на мать, а потом на отца. Семейство затихло. – Должно быть, вы заметили, что он не вьетнамец. Но как и мы, он тоже приехал из-за границы – из Алабамы. – Увидев растерянные взгляды, она рассмеялась: – Шутка. Я знаю, что вы хотели бы выдать меня за милого вьетнамского мальчика. – Она снова посмотрела на родителей. – Сэнфорд, между прочим, врач. Правда, дорогой? И что я могу сказать? Сердцу не прикажешь. – Моника помолчала и рассмеялась: – Все это не важно. Между прочим, я немного научила его вьетнамскому. Сэнфорд, представься. Сэнфорд откашлялся. Его и без того бледное от долгих часов пребывания в больнице лицо побледнело еще больше. – Chào. Tôi tên là Sanford Williams. Здравствуйте, меня зовут Сэнфорд Вильямс. – Он произнес по-вьетнамски эту простую фразу со всей тщательностью, на какую был способен, – словно только так мог удостоверить всю серьезность своего отношения к невесте. Молоденькие кузины Моники прыснули. – Здорово, правда? – воскликнула Моника. – Теперь скажи им, как ты называешь меня. – Ban gài, – сказал Сэнфорд. – Моя девушка. Родственники явно смягчились и стали поглядывать на него с бо´льшим интересом, поощряя приветливыми улыбками. «Неужели ветер переменился?» – подумал Сэнфорд. – А теперь скажи им, как я называю тебя. Сэнфорд тревожно огляделся: – Как, прямо здесь? – Скажи, какое прозвище я тебе придумала. – Но это неприлично. – Им нравится, как ты говоришь по-вьетнамски. Это так пикантно. – Моника посмотрела на родственников: – Правда, Траны? – Не ожидая ответа, она снова повернулась к Сэнфорду: – Ну, давай. – Ты уверена? – На сто процентов. Она ущипнула Сэнфорда за щеку, отчего тот заметно покраснел. – Нам нравится, как белый парень говорит на нашем языке. – Ладно, – согласился Сэнфорд и откашлялся. – Bu yonghu con ngua. Глаза Моники округлились от ужаса, она вспыхнула до корней волос. У тети перехватило дыхание, у детей открылись рты. Семейство Транов отреагировало так, словно возле них взорвалась граната со слезоточивым газом. Сэнфорд беспокойно огляделся. Отец Моники встал, взял его под руку и рывком поднял с дивана. – Вам пора уходить, – заявил он. Это были первые произнесенные им слова. Моника и Вильямс едва ли не бегом выбрались из маленького чистенького домика, спустились с крыльца и торопливо пошли к машине Сэнфорда. – Ты спятил? – спросила Моника. – Ты же сама этого хотела. – Я имела в виду совсем другое прозвище. – Но… – Ты же врач. Я положилась на твой ум. – Я же сказал, что это плохая идея. Нажав кнопку на пульте, Сэнфорд открыл свою «хонду». Траны стояли на крыльце и бросали на него злобные взгляды. Пока Моника усаживалась в машину, молодой врач тревожно смотрел на эту толпу. Не хватало только вил и факелов. Потом он поспешно обошел машину и сел за руль. – Я имела в виду не bu yonghu con ngua, – сказала Моника. – Но… – нерешительно попытался возразить Сэнфорд. Не оглядываясь, он повернул ключ зажигания и рванул с места так, как будто спасался от лесного пожара или от грабителей. В квартале от дома Тран снова заговорила: – Тупица, кто же говорит, что он «ненасытный жеребец» в присутствии родителей невесты? – Она улыбнулась, а потом, не выдержав, рассмеялась. – У вас в Алабаме так принято? Сэнфорд попытался улыбнуться в ответ, но испытанное потрясение парализовало мимическую мускулатуру. – Но какое прозвище ты имела в виду? – Gâu tráng. Белый медведь. – Но ты же меня так не называешь. – Иногда называю. Пару кварталов они проехали молча. Глава 25 Тай Вильсон призывно взмахнул рукой, увидев, что Эллисон Макдэниел появилась в дверях ресторанчика Анджело, уютного заведения, известного своими французскими вафлями с черникой и сухариками с изюмом. По телефону Эллисон сказала, что отвлечься может утром в воскресенье, потому что по воскресеньям не сидит с племянниками. Ожидая ее за столиком, Тай сам толком не понимал, что делает. Вернее, умом понимал всю неуместность этой встречи. Он был уверен, что ни Хардинг Хутен, ни юрист, ни любой другой сотрудник больницы не одобрил бы его поведения. Но что-то буквально толкало его изнутри. Может быть, желание себя наказать? Но он ведь и без того наказан. Или это что-то другое? Стремление искупить вину? Тай испытывал нечто вроде раздвоения личности, словно со стороны наблюдая, как его пальцы нажимают кнопки, набирая номер Эллисон. К его удивлению, она сразу согласилась с ним встретиться. – Доброе утро, мисс Макдэниел. – Эллисон, – поправила она, садясь за столик. Подошла официантка. – Кофе? – спросил Тай. – Конечно. Тай пил чай без кофеина. Он так и не приобрел склонности большинства своих коллег к кофе – чем крепче, тем лучше. А в данный момент он и без кофе волновался, как старшеклассник перед первым свиданием. «Да еще таким свиданием», – думал он. Эллисон сделала глоток черного кофе и посмотрела на Тая. – Так зачем вы хотели со мной встретиться? – спросила она деланно небрежным тоном. – Если честно, то я и сам не понимаю. – Он помолчал, потом продолжил: – Можно мне спросить, почему вы согласились со мной встретиться? – Вы – последний, кто видел моего сына живым. Вы – моя связь с Квинном, – ответила Эллисон. – Мне хотелось бы знать еще одну вещь. Ведь наверняка Квинн был не первым, кто умер во время операции. – Она сделала паузу. – Честно говоря, я не понимаю, зачем один из лучших хирургов Челси ищет со мной встречи. Отбросив со лба волосы, она быстро оглядела свою одежду: – Господи, на кого я похожа! – Вздохнув, она отхлебнула кофе. – Наверное, мне не следовало бы этого говорить, но знаете, после того, как я потеряла Квинна, я почти убедила себя в том, что все это сон, что я просто сплю и мне непременно надо проснуться. Я уговаривала себя, что еще минута, и я пойму, что я права, что это – всего лишь дурной, страшный сон. – Голос Эллисон становился все более сдавленным. – Временами я принималась считать. Один слон, два слона, три слона. Я была уверена, что не успею досчитать до десяти, как залает собака, посигналит машина, включится радио. Голос Эллисон задрожал, как флажок, прикрепленный к спице детского велосипеда. Она закрыла глаза. По веснушчатым щекам скатились две безмолвные слезы. – В глубине души я понимала, что это не сон, но в те секунды я была свободна. – Она усмехнулась, но смех был не радостным – женщина смеялась над собой. Она быстро вытерла глаза обеими руками. – Я совершенно пала духом, перестала спать по ночам, потеряла работу, я потеряла единственный свет моей жизни. – Эллисон вздохнула и пристально взглянула на Тая: – Что вы от меня хотите, доктор Вильсон? Вы боитесь, что я подам на вас в суд? – Нет, Эллисон, нет, дело не в этом, – поспешно возразил Тай. – Хорошо… что вы хотите от меня услышать? Что вы хотите узнать, чего вы еще не знаете? Может быть, вы хотите что-то сказать мне. Зачем я здесь, доктор Вильсон? Тай ломал голову над этим вопросом с того момента, как уселся за столик. Потом он заговорил, с трудом подбирая слова: – Никто, ни один из моих больных не задел меня так, как ваш сын Квинн. После того как он умер, я стал сомневаться в правильности принятых в ту ночь решений. Да что там, я стал сомневаться во всех моих решениях. Эллисон сделала еще один глоток кофе. Она смотрела на Тая, как смотрят на бездомных собак. – Мне очень жаль… Но чего вы ждете от меня? – Не знаю. Не знаю, – ответил Тай. В этот миг сама идея этого звонка Эллисон показалась ему ужасной. – Может быть, я просто хотел сказать, что я виноват и мне очень жаль, что так получилось. – Я знаю, что вам жаль. Я никогда в этом не сомневалась. Тай непроизвольно представил себе, как юрист больницы сжимает виски, чтобы, как Оби-Ван Кеноби, избавиться от боли, насланной потревоженной Силой. Мог ли он даже вообразить, что где-то врач больницы Челси вымаливает прощение? Врачи Челси не должны просить прощения у больных, и уж в особенности у матерей, потерявших детей. Юристы Челси не поощряли извинений и даже молчаливого признания вины, какими бы благими намерениями ни диктовалось такое признание. По их просвещенному мнению, извинения неуместны не только в любви, но и в медицине. Врачи Челси не извинялись – по крайней мере вне стен больницы. Единственное подходящее для этого место – комната 311 в шесть утра в понедельник. В других больницах извинения считались допустимыми, и руководство поощряло врачей к признанию ошибок и извинениям за неудачный исход лечения. Считалось, что извинения не только оправданны с моральной точки зрения, кроме того, позволяют сэкономить на судебных процессах. В то время как некоторые другие больницы присоединились к кампании «извинений и признания ошибок», юрист Челси, так же как юристы других адвокатских контор, к чьим услугам прибегала администрация Челси, искренне считал, что извинения допустимы только по решению суда. Кампанию извинений эти юристы считали бездарным веянием нового времени, недопустимым отказом от самозащиты.Принесли еду. Эллисон – вафли с клубникой, омлет из белков со шпинатом – Таю. Они молча принялись за еду. За окнами начался дождь.– Хорошо, что не снег, – проговорил Тай, желая нарушить неловкое молчание.– Что вы обычно делаете по воскресеньям? – спросила Эллисон.Тай уцепился за этот вопрос, чтобы сбивчиво рассказать сразу обо всем – о поездках на новом мотоцикле, играх в баскетбол и последнем увлечении – медитации. Когда он смущенно умолк, оба рассмеялись.– Но главное – по воскресеньям мы готовимся к утру понедельника, – сказал Тай, сознавая, что Эллисон едва ли поймет глубинный смысл сказанного.– Я хочу спросить у вас кое-что, – смущенно улыбнувшись, неуверенно произнесла Эллисон.– Да?– Если бы вы не сделали операцию, то Квинн все равно бы умер, да? – Было видно, что ей очень больно спрашивать, выказывая этим свою беззащитность.– Да, – тихо ответил Тай. – Он прожил бы еще шесть или восемь месяцев, но в конце концов опухоль убила бы его, если бы мы не стали ничего делать.В этом заключалась разница между хирургами и терапевтами. Если бы Тай решил, что опухоль неоперабельная, то Квинн умер бы от опухоли мозга. В терапии множество болезней часто осложнялись другими болезнями, и вместе они приводили больного к гибели. Больной, например, умирал от сердечной недостаточности и диабета, возможно, осложненного ожирением. Терапевты лечат болезнь, стараясь остановить ее прогрессирование. Если терапевтам везло, то они могли замедлить это прогрессирование, смягчить или устранить какие-то симптомы. Излечить болезнь им удается крайне редко. Другое дело – хирургия. Каждая операция – это вызов, заключение пари. Проявлениям болезни хирург противопоставляет свое умение, свои навыки – будь это опухоль, поврежденный сердечный клапан или распухшее колено. Если операция оказывается безуспешной, если опухоль продолжает расти, если клапан продолжает пропускать кровь, если колено продолжает болеть, то все это означает, что хирург проиграл пари. В таких случаях никто не говорит, что больной умер от рака или недостаточности митрального клапана – пациент умер из-за операции или несмотря на сделанную операцию. А это уже совсем иное дело.– Видите ли, Эллисон, мне приходилось терять близких людей, но я не смог простить… – Он не закончил фразы.– Вы ищете прощения, доктор Вильсон?Тай молча уставился в тарелку, не зная, что ответить.Они закончили завтрак, похвалив достоинства еды. Когда они шли к выходу из ресторана, Тай поблагодарил Эллисон за встречу. Женщина сделала было движение, чтобы обнять Вильсона, но потом передумала и просто протянула ему руку.– Спасибо, вафли были просто изумительны. – Все еще держа его руку, она добавила: – Я не совсем поняла, что вы искали, но надеюсь, вы смогли это найти.На улице они расстались, и у Тая осталось грызущее ощущение чего-то незаконченного. Он смотрел вслед уходящей женщине, испытывая страшное желание окликнуть ее по имени. Но он удержался, понимая, что сначала должен понять, чего он от нее хочет.– Эллисон, – произнес он, но так тихо, что она не смогла его услышать. В других больницах извинения считались допустимыми, и руководство поощряло врачей к признанию ошибок и извинениям за неудачный исход лечения. Считалось, что извинения не только оправданны с моральной точки зрения, кроме того, позволяют сэкономить на судебных процессах. В то время как некоторые другие больницы присоединились к кампании «извинений и признания ошибок», юрист Челси, так же как юристы других адвокатских контор, к чьим услугам прибегала администрация Челси, искренне считал, что извинения допустимы только по решению суда. Кампанию извинений эти юристы считали бездарным веянием нового времени, недопустимым отказом от самозащиты. Принесли еду. Эллисон – вафли с клубникой, омлет из белков со шпинатом – Таю. Они молча принялись за еду. За окнами начался дождь. – Хорошо, что не снег, – проговорил Тай, желая нарушить неловкое молчание. – Что вы обычно делаете по воскресеньям? – спросила Эллисон. Тай уцепился за этот вопрос, чтобы сбивчиво рассказать сразу обо всем – о поездках на новом мотоцикле, играх в баскетбол и последнем увлечении – медитации. Когда он смущенно умолк, оба рассмеялись. – Но главное – по воскресеньям мы готовимся к утру понедельника, – сказал Тай, сознавая, что Эллисон едва ли поймет глубинный смысл сказанного. – Я хочу спросить у вас кое-что, – смущенно улыбнувшись, неуверенно произнесла Эллисон. – Да? – Если бы вы не сделали операцию, то Квинн все равно бы умер, да? – Было видно, что ей очень больно спрашивать, выказывая этим свою беззащитность. – Да, – тихо ответил Тай. – Он прожил бы еще шесть или восемь месяцев, но в конце концов опухоль убила бы его, если бы мы не стали ничего делать. В этом заключалась разница между хирургами и терапевтами. Если бы Тай решил, что опухоль неоперабельная, то Квинн умер бы от опухоли мозга. В терапии множество болезней часто осложнялись другими болезнями, и вместе они приводили больного к гибели. Больной, например, умирал от сердечной недостаточности и диабета, возможно, осложненного ожирением. Терапевты лечат болезнь, стараясь остановить ее прогрессирование. Если терапевтам везло, то они могли замедлить это прогрессирование, смягчить или устранить какие-то симптомы. Излечить болезнь им удается крайне редко. Другое дело – хирургия. Каждая операция – это вызов, заключение пари. Проявлениям болезни хирург противопоставляет свое умение, свои навыки – будь это опухоль, поврежденный сердечный клапан или распухшее колено. Если операция оказывается безуспешной, если опухоль продолжает расти, если клапан продолжает пропускать кровь, если колено продолжает болеть, то все это означает, что хирург проиграл пари. В таких случаях никто не говорит, что больной умер от рака или недостаточности митрального клапана – пациент умер из-за операции или несмотря на сделанную операцию. А это уже совсем иное дело. – Видите ли, Эллисон, мне приходилось терять близких людей, но я не смог простить… – Он не закончил фразы. – Вы ищете прощения, доктор Вильсон? Тай молча уставился в тарелку, не зная, что ответить. Они закончили завтрак, похвалив достоинства еды. Когда они шли к выходу из ресторана, Тай поблагодарил Эллисон за встречу. Женщина сделала было движение, чтобы обнять Вильсона, но потом передумала и просто протянула ему руку. – Спасибо, вафли были просто изумительны. – Все еще держа его руку, она добавила: – Я не совсем поняла, что вы искали, но надеюсь, вы смогли это найти. На улице они расстались, и у Тая осталось грызущее ощущение чего-то незаконченного. Он смотрел вслед уходящей женщине, испытывая страшное желание окликнуть ее по имени. Но он удержался, понимая, что сначала должен понять, чего он от нее хочет. Глава 26 Хардинг Хутен взял со стола в прихожей ключи и направился к двери. Старые дедовские часы только что отбили полчаса: было двенадцать тридцать. – Я скоро вернусь, Мар, – сказал он. – Ты скоро вернешься? – недоверчиво спросила Марта. Хутен приходил домой на обед – он поел салат и полчасика поспал, а потом они с Мартой поиграли в криббидж. С треском, как обычно, проиграв партию, Хутен встал, и Марта была уверена, что сейчас он возьмет книгу или газету и отправится на крыльцо, чтобы почитать там, задрав ноги на перила. Было воскресенье, и она рассчитывала, или по крайней мере надеялась, что муж побудет дома. Даже молодые врачи позволяли себе отдых по воскресеньям. В июле Хутену исполнилось шестьдесят семь, и Марта все время пыталась убедить его меньше работать и больше отдыхать, хотя и перестала уговаривать выйти на пенсию. Сдалась она после того, как муж ее подруги, общительный и жизнерадостный директор небольшой компании, ушел от дел после того, как отпраздновал шестидесятипятилетие, промучился дома от скуки в течение месяца и умер от инфаркта. В отличие от коллег Хутена Марта знала, что ее мужу вообще можно было не работать, так как он унаследовал четверть громадного семейного состояния. Коллеги, правда, тоже могли бы догадаться, что Хутен много богаче, чем им кажется, если бы потрудились поближе приглядеться хотя бы к картинам Одюбона. Они убедились бы, что это подлинники, а не репродукции. Правда, едва ли какому-нибудь врачу удалось бы надолго задержаться в предбаннике его кабинета. Он сделал бы лентяю выговор за пренебрежение своими обязанностями, прежде чем посетителю удалось бы рассмотреть подпись Одюбона – завитушку с заглавной буквой фамилии, перечеркнутой изогнутым, как у Кецалькоатля [9] , хвостом. Отец Хутена, Мэйхью, был врачом. Пик его карьеры пришелся на время, когда в моду вошли судебные иски против врачей. Мэйхью повесил на гвоздь белый халат, переоделся в костюм в тонкую полоску и занялся страхованием на случай преступной халатности медиков. На этом деле Хутен-старший сделал очень большие деньги за первые послевоенные годы. У него было три брата, и теперь они сообща владели большим участком на берегу озера Макинак с огромной белой усадьбой, опоясанной широкой террасой, со стрельчатыми слуховыми окнами третьего этажа. Марта познакомилась с будущим мужем, когда он заканчивал резидентуру в Нью-Йорке в конце шестидесятых годов. Как-то раз он пригласил ее провести выходные в семейной усадьбе. Для Хутена это был отдых от больничной мясорубки, а для Марты первой возможностью познакомиться с его родителями. Хардинг купил билеты, и они отправились в путь из аэропорта Кеннеди, который – за недавностью переименования – многие продолжали называть Айдлуайлдом, и приземлились в Детройте, где их уже ждал автомобиль. Когда Харди, садясь в машину, не повел даже бровью, Марте стало ясно, что у этого серьезного, добросовестного и уважаемого человека есть за душой кое-что еще, кроме галстуков-бабочек и привычки, целуясь, нежно гладить ее по щеке. По дороге в богатое поместье Марта, кроме того, поняла: то, что двигало Хутеном, не имело ничего общего с деньгами. Страна сотрясалась в судорогах после убийства Мартина Лютера Кинга и негритянских волнений, после убийства Роберта Кеннеди; на улицах бушевали протесты против вьетнамской войны, в Чикаго сотрясали воздух ораторы демократической партии… Хутен же интересовался только своей учебой. Единственной отдушиной была Марта. И орнитология… Харди почти никогда не спал. Марта поняла, что его трудовую этику не могут поколебать ни родительские деньги, ни общественные страсти, бушевавшие в Колумбийском университете, буквально под окнами его квартиры. То, что эта беспощадность к себе сохранилась, когда он перешагнул пятидесяти– и шестидесятилетний рубеж, говорило о его неподдельной любви к медицине. Прошло сорок лет после их встречи, и Марта знала, что все это время больница и медицина были главным смыслом жизни мужа, и она опасалась, что, выйдя на пенсию, он умрет от скуки, как умер его приятель. Оставаясь дома одна, она утешала себя, что лучше пусть Харди будет дома лишь часть дня, но живой. – Надо сделать одну неприятную вещь, – сказал он Марте, стоя в дверях, пока она поправляла ему галстук. Придя в больницу, он велел оператору отправить сообщение на пейджер Мишель Робидо и попросить ее подняться в его кабинет на двенадцатом этаже. Она пришла, все еще переживая события того дня, когда сумела отменить диагноз смерти мозга. Может быть, думала Мишель, медицинский журнал заинтересуется Эрлом Джаспером как случаем из практики. Ей приходилось читать сообщения о таких случаях в «Медицинском журнале Новой Англии». От одной мысли, что в этом уважаемом журнале может появиться ее фамилия, у Мишель кружилась голова. Она даже придумала название: «Недостаточность шкалы Глазго для определения минимального уровня сознания – случай из практики». Конечно, над статьей придется основательно потрудиться, но зато этот расистский убийца поможет в ее дальнейшей карьере. Это будет прорыв, которого она так давно ждала. Секретарь Хутена жестом пригласила Мишель войти в кабинет шефа, и через мгновение девушка уже стояла перед этим великим человеком. До сих пор она лично встречалась с ним всего один раз, когда ее принимали в резидентуру. «Теперь же он знает меня по имени, – думала Мишель. – Это тот самый резидент, который помешал тому, чтобы живого человека разделали, как говяжью тушу». От одной мысли о том, как из живого человека изымают органы, ей стало нехорошо. – Доктор Робидо, спасибо, что пришли, – сказал Хутен. – Не стоит благодарности, – ответила Мишель. Она переминалась с ноги на ногу в предвкушении похвалы. Она не заметила даже сурового выражения лица шефа, которое не предвещало ничего хорошего. С таким взглядом не поздравляют с успехом молодого коллегу. Но Мишель не знала, что ее ждет. – Уверен, что вы не знаете, по какой причине я вас вызвал. – Думаю, что по поводу Эрла Джаспера. Хутен недоуменно взглянул на Мишель. – Нет, я вызвал вас по поводу резекции менингиомы, которую вы делали больной Мэри Кэш. Теперь в недоумение пришла Мишель. Имя Мэри Кэш было настолько далеко от ее чаяний, что она растерялась. – Вспомните, – сказал Хутен, – у мисс Кэш было серьезное осложнение. Она потеряла обоняние. Как для повара это было для нее равнозначно утрате трудоспособности. Радостное настроение Мишель мгновенно испарилось. Желудок скрутило спазмом, подкожные капилляры расширились, и лицо залил яркий румянец. – Да, да, я помню этот случай. Я помню, сэр. Теперь Мишель поняла, зачем ее вызвали в кабинет легендарного Хардинга Хутена. Отнюдь не для того, чтобы поздравить с тем, что она спасла больницу от позора – убийства находящегося в сознании больного. Ее вызвали сюда, чтобы напомнить об операции, которую она сделала плохо. Об ее операции. Мишель показалось, что из помещения выкачали воздух. Ей стало нечем дышать. – Как вам известно, женщина подала на больницу в суд. В самом этом факте нет ничего необычного. Но в данном случае мы обязаны отреагировать. Того же мнения придерживается наш юрисконсульт. – Хутен сделал паузу. Какая же у него отвратительная должность! – Сожалею, но я должен немедленно аннулировать наш договор и уволить вас. Смысл этих слов не сразу дошел до сознания Мишель. Ей казалось, что она лежит на дне бассейна – слова Хутена доходили до нее медленно и как будто издалека. – Аннулировать? Прежде чем Хутен успел ответить на вопрос, в кабинет торопливо вошла какая-то женщина в строгом брючном костюме с блокнотом и пачкой документов в руках. Она взглянула сначала на Мишель Робидо, потом на Хутена, и щеки ее вспыхнули от гнева. – Доктор Хутен, мы, кажется, договорились, что вы дождетесь меня. – Вы сказали, что придете в два, а сейчас уже десять минут третьего. – Вы это серьезно, доктор Хутен? Ведь сегодня воскресенье, не так ли? – Она повернулась к Мишель: – Мишель Робидо, меня зовут Нэнси Левенстайн. Я работаю в отделе кадров больницы и пришла, чтобы обсудить детали вашего перевода. – Перевода? – с горечью переспросила Мишель. – Теперь это называют так? Она судорожно хватала ртом воздух, стараясь сдержать рвущиеся из груди рыдания, стараясь не думать о том, что скажет родителям, библиотекарю мисс Трю и своему благодетелю. Ее брату. Хутен встал. – Мисс Левенстайн, я оставляю это дело вам. С этими словами Хутен снял с вешалки белый халат и вышел из кабинета. Глава 27 Ровно в шесть утра доктор Хардинг Хутен появился комнате 311 перед невыспавшимися хирургами. – Прежде чем перейти к повестке дня, я хотел бы сообщить вам, что наш коллега доктор Пак чувствует себя хорошо – насколько это возможно в его состоянии. Сегодня его перевели из отделения интенсивной терапии в отдельную палату. Я думаю, что все вы вместе со мной желаете ему скорейшего выздоровления. Хутен сделал паузу и кивнул Виллануэве, который сидел в первом ряду, как нашаливший переросток в кабинете директора. – А сейчас коллега Джордж Виллануэва представит нам случай Эрла Джаспера. Хутен прошел на свое место рядом с Сидни, которая – одна из немногих – выглядела свежей и отдохнувшей. Правда, до конференции она уже успела пробежать свои восемь миль. Сегодня она дежурила и понимала, что другой возможности для пробежки у нее не будет. Виллануэва встал и вышел на середину зала, повернувшись лицом к коллегам. Так было издавна заведено на этих разборах по понедельникам. Рассказать коллегам о своих ошибках и недочетах, подвергнуться перекрестному допросу с пристрастием и оставить позади неприятный эпизод. Этот сократовский допрос, эта mea culpa [10] могла даже чему-то научить провинившегося. Случай Эрла Джаспера страшно раздражал Виллануэву. Он не испытывал ни малейшего раскаяния по поводу расистского сукина сына. Словно комар, этот тип не сделал ничего, чтобы оправдать свое земное существование. Двадцать лет назад, подняв правую руку, Джордж Виллануэва с замиранием сердца смотрел на украшенную флагами сцену аудитории Хилла и произносил слова клятвы. Его распирало от гордости – и от съеденных ночами пончиков, – когда он вместе со всеми повторял: «Буду направлять режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости». То, что Виллануэва не дал неврологу осмотреть Джаспера, не было, конечно, направлением режима больного к его выгоде. Но этот подонок все равно выкрутился. Никакого вреда, никакой вони. «Остынь, – приказал себе Гато. – Подчинись процедуре. Набей себе эту шишку». Такие же разборы бывали по понедельникам в Национальной футбольной лиге. Если ты пропустил атакующего игрока противника, то тренер принимался снова и снова прокручивать этот эпизод. Не занял правильную позицию – не обеспечил блок. Прыжок назад в позицию, не обеспечил блок… И так много раз. Что и говорить, плохой блок опасен. Атакующий игрок может создать серьезную угрозу. Правда, от плохого блока еще никто не умер – во всяком случае, пока. Разборы по понедельникам были священны. Они работают здесь, чтобы спасать жизни, чтобы изо всех сил, на пределе человеческих возможностей, оказывать всю возможную помощь пациентам. Большой Кот знал это. Но вид убитой бабушки Джаспера не выходил у него из головы – вид старой женщины, разорванной дробью от выстрела в упор. Почему она не выжила вместо него? В газете он прочитал, что бабушка одна воспитывала Джаспера, а он застрелил ее за то, что она не дала ему двадцать долларов. – Мы слушаем вас, доктор Виллануэва, – сказал Хутен. «У бабушки не было ни единого шанса», – подумал Виллануэва и начал говорить: – Позвольте мне быть кратким. В отделение неотложной помощи поступил этот неонацистский подонок, только что убивший свою родную бабушку. – Доктор Виллануэва, – перебил его Хутен, – уважайте процедуру разбора осложнений и летальности. Придерживайтесь приличий. Тай Вильсон толкнул в бок сидевшую рядом Тину Риджуэй. – Это Гато, которого мы знаем и любим. – И Хутен, которого мы знаем и любим, – сказала Тина. Пристыженный Виллануэва немного умерил свой пыл. – Мистер Эрл Джаспер поступил в отделение неотложной помощи с огнестрельным ранением дробью. Дробь пробила твердое нёбо, нижнюю носовую раковину, среднюю носовую раковину, верхнюю носовую раковину, решетчатую кость, разрушила лобную долю и, пробив свод черепа над правым глазом, образовала выходное отверстие. По всем внешним признакам этот мерзавец – то есть, простите, я хотел сказать, мистер Джаспер – скончался от свинцового отравления. – Доктор Виллануэва! – холодно и желчно предостерег его Хутен. Шеф явно начал терять терпение. – Откуда вы это знали? Откуда вы знали, что он мертв? – спросил какой-то хирург из заднего ряда. Виллануэва глубоко вздохнул. Когда на него начинали наседать, он всегда давал жесткий отпор. Если ему бросают вызов, надо уничтожить противника. Если кто-то грубо бил его по ногам во время игры, он при каждом удобном случае просто не давал тому играть. Он подавил желание сказать про огромное отверстие в черепе Джаспера, но, понимая, что не прав, решил признать свою вину и поднял руки: – Признаю, вы выиграли. – Речь идет не о выигрыше, – укоризненно поправил его Хутен. Виллануэва не обратил внимания на его слова, продолжая, как провинившийся школьник, опустив глаза, смотреть на носки своих ботинок. – Я позволил эмоциям захлестнуть меня. Я слишком пристально смотрел на свастику и забыл о больном. – С каких это пор мы оцениваем больного, прежде чем начать его лечить? – поинтересовался еще один хирург из задних рядов. – Вы говорите это мне? – поинтересовался Виллануэва. – Мне, который каждый день сталкивается со скандалистами и агрессивными алкоголиками? Я признаю, что был не прав, – добавил он после небольшой паузы. – Я. Был. Не прав. В зале наступила тишина. Поистине монументальная тишина, какой не помнили на этих утренних конференциях. Виллануэва опустил голову еще ниже и хотел заговорить, когда раздался совершенно неожиданный звук. В задних рядах люди принялись неистово аплодировать. Виллануэва смущенно поднял голову. Он ни разу не слышал, чтобы коллеги так аплодировали признанию вины. Врачи поднимались с мест и присоединялись к аплодисментам. На мгновение Виллануэва пришел в полное замешательство и уже хотел как-то поблагодарить коллег, но в этот момент до него дошло, что аплодируют вовсе не ему. Все смотрели на входную дверь. Опираясь на руку жены, в зал вошел доктор Сун Пак и сел на место в заднем ряду. Голова его была перевязана, лицо выглядело бледным и утомленным, но Пак широко улыбался. Виллануэва захлопал вместе с остальными. Хутен встал и, приглядевшись, понял причину всеобщего оживления. Увидев Пака, он жестом победившего боксера вскинул вверх руки. – Браво, Сун! – воскликнул Хутен. – Браво! Врачи повскакали с мест и окружили Пака, наперебой пожимая ему руки. Из сияющих счастьем и гордостью глаз Пэт по щекам струились слезы. После окончания конференции жена Пака увела мужа назад в палату, а Тай и еще несколько врачей отправились в кафетерий, чтобы заправиться парой калорий перед началом рабочего дня. Кафетерий напоминал огромный четырехугольный загон, который в последние несколько лет старательно переделывали, чтобы создать иллюзию, будто он не похож на четырехугольный загон. Омлеты, мюсли, овсянку и кофе продавали в сторонке от длинного стального прилавка, где можно было взять яйца, мамалыгу, жареные блины, картофельные оладьи и другие лакомства, которые любят запрещать кардиологи. Здесь же красовались калорийные булочки с корицей и пончики, от которых у больных случалась масса бед, разбираться же потом приходилось врачам. С потолка свисали длинные матерчатые полотнища, служившие перегородками, гасящими шум. Несмотря на все старания, кафетерий представлял собой нечто среднее между большой забегаловкой и тюрьмой общего режима.Тай уселся в дальнем углу с миской овсяных хлопьев и чашкой зеленого чая. Приход Пака на конференцию подбодрил его. Тай этого не ожидал, как не ожидал, что сонные и циничные коллеги окажут эксцентричному и чудаковатому доктору такой горячий прием. Эта сцена немного улучшила настроение. Повинуясь какому-то капризу, Тай взял себе сухой завтрак «Келлог», которого он не ел, пожалуй, со школы.Тина села напротив с чашкой кофе и попробовала несколько зернышек сухого завтрака.– Говорят, что ты то, что ешь. Интересно, что от тебя останется? – Она криво усмехнулась.Тай рассмеялся, но не нашелся что ответить.– Что ты говоришь?– Да, да.Он взял овсяное зернышко и бросил его в чашку Тины. Покрытый слоем сахара, шарик поплыл по поверхности напитка.К ним за стол сел и Виллануэва с огромным стаканом кофе и тарелкой, заваленной яйцами, беконом и картофельными оладьями. Тай повернулся к нему:– Я уж думал, что тебя лишили сладкого.– Сколько вы заплатили Паку за то, что он прервал конференцию? – спросила Тина.– Уж от кого не ожидал такого цинизма, так это от вас, доктор Риджуэй, – укоризненно протянул Виллануэва.– Очевидно, ты плохо знаешь доктора Риджуэй, – не подумав, брякнул Тай. Они с Тиной посмотрели друг на друга и, вспыхнув, отвели глаза.Откусив огромный кусок датского рулета, Виллануэва внимательно посмотрел на нейрохирургов. Между ними точно что-то есть. Но поддались ли они этому взаимному притяжению? Все возможно, но Виллануэва сильно в этом сомневался. Такой парень, как Тай, может уложить в постель любую женщину. Виллануэва завидовал атлетическому сложению и калифорнийскому хладнокровию более молодого коллеги. Тина Риджуэй – очень привлекательная женщина, но у нее дети, и она замужем. Правда, сам факт замужества не мешает иметь любовников. Можно спросить об этом у адвоката бывшей жены Виллануэвы, который собрал целое досье в подтверждение морального разложения Джорджа.Подошла Сидни с омлетом из белков с помидорами и перцем.– Можно присоединиться к вам?– Милости просим.– Так, Джордж, значит, Пак вас спас, – сказала Сидни.– Спасенный глиобластомой Пака, – иронично произнес Виллануэва.– Глиобластома Пака звучит как подходящее название для банды гангстеров, – сказал Тай.– И правда, на месте этих банд я бы воспользовался богатством нашей медицинской терминологии, – поддержал Тая Виллануэва. – Как насчет «Зеленящих стрептококков». Такая наводящая непреодолимый страх банда.– Очень мило, но, по-моему, «Миоклонические судороги» звучит немного пикантнее.– Мне тоже нравится, – поддержала Тая Сидни.– «Гнойные язвы», – предложил Виллануэва.– Хорошо, что я не ем, – поморщилась Тина.– «Осмотические диуретики», – добавил Тай.– Ребята, вы превзошли самих себя, – засмеялась Сидни. Омлеты, мюсли, овсянку и кофе продавали в сторонке от длинного стального прилавка, где можно было взять яйца, мамалыгу, жареные блины, картофельные оладьи и другие лакомства, которые любят запрещать кардиологи. Здесь же красовались калорийные булочки с корицей и пончики, от которых у больных случалась масса бед, разбираться же потом приходилось врачам. С потолка свисали длинные матерчатые полотнища, служившие перегородками, гасящими шум. Несмотря на все старания, кафетерий представлял собой нечто среднее между большой забегаловкой и тюрьмой общего режима. Тай уселся в дальнем углу с миской овсяных хлопьев и чашкой зеленого чая. Приход Пака на конференцию подбодрил его. Тай этого не ожидал, как не ожидал, что сонные и циничные коллеги окажут эксцентричному и чудаковатому доктору такой горячий прием. Эта сцена немного улучшила настроение. Повинуясь какому-то капризу, Тай взял себе сухой завтрак «Келлог», которого он не ел, пожалуй, со школы. Тина села напротив с чашкой кофе и попробовала несколько зернышек сухого завтрака. – Говорят, что ты то, что ешь. Интересно, что от тебя останется? – Она криво усмехнулась. Тай рассмеялся, но не нашелся что ответить. – Что ты говоришь? – Да, да. Он взял овсяное зернышко и бросил его в чашку Тины. Покрытый слоем сахара, шарик поплыл по поверхности напитка. К ним за стол сел и Виллануэва с огромным стаканом кофе и тарелкой, заваленной яйцами, беконом и картофельными оладьями. Тай повернулся к нему: – Я уж думал, что тебя лишили сладкого. – Сколько вы заплатили Паку за то, что он прервал конференцию? – спросила Тина. – Уж от кого не ожидал такого цинизма, так это от вас, доктор Риджуэй, – укоризненно протянул Виллануэва. – Очевидно, ты плохо знаешь доктора Риджуэй, – не подумав, брякнул Тай. Они с Тиной посмотрели друг на друга и, вспыхнув, отвели глаза. Откусив огромный кусок датского рулета, Виллануэва внимательно посмотрел на нейрохирургов. Между ними точно что-то есть. Но поддались ли они этому взаимному притяжению? Все возможно, но Виллануэва сильно в этом сомневался. Такой парень, как Тай, может уложить в постель любую женщину. Виллануэва завидовал атлетическому сложению и калифорнийскому хладнокровию более молодого коллеги. Тина Риджуэй – очень привлекательная женщина, но у нее дети, и она замужем. Правда, сам факт замужества не мешает иметь любовников. Можно спросить об этом у адвоката бывшей жены Виллануэвы, который собрал целое досье в подтверждение морального разложения Джорджа. Подошла Сидни с омлетом из белков с помидорами и перцем. – Можно присоединиться к вам? – Милости просим. – Так, Джордж, значит, Пак вас спас, – сказала Сидни. – Спасенный глиобластомой Пака, – иронично произнес Виллануэва. – Глиобластома Пака звучит как подходящее название для банды гангстеров, – сказал Тай. – И правда, на месте этих банд я бы воспользовался богатством нашей медицинской терминологии, – поддержал Тая Виллануэва. – Как насчет «Зеленящих стрептококков». Такая наводящая непреодолимый страх банда. – Очень мило, но, по-моему, «Миоклонические судороги» звучит немного пикантнее. – Мне тоже нравится, – поддержала Тая Сидни. – «Гнойные язвы», – предложил Виллануэва. – Хорошо, что я не ем, – поморщилась Тина. – «Осмотические диуретики», – добавил Тай. Глава 28 Через десять минут Сидни уже была в отделении интенсивного наблюдения. Старший резидент Мелоди Макгенри, борясь со сном, поздоровалась с ней. Резидент просматривала список оставленных под наблюдением больных, перенесших операции за истекшие двое суток. Словно невзначай она сказала: – Хирург направил в больницу ребенка для консультации. Пятилетняя девочка с незначительной травмой мягких тканей головы. В анамнезе операция по поводу заворота кишок. В приемное отделение была доставлена вчера с жалобами на рвоту, запор и заторможенность. Лэтем осмотрел ее, назначил рентгеновский снимок живота и почек. Выявлены расширенные петли тонкого кишечника. Врач поставил диагноз частичной кишечной непроходимости, назначил два вливания по 250 миллилитров физиологического раствора, а также пятипроцентный раствор глюкозы на физиологическом растворе со скоростью 40 миллилитров в час. В желудок был введен назогастральный зонд, и девочку перевели в отделение. Лэтем просил посмотреть ее через несколько часов, но я совершенно закрутилась с другими больными. Сидни слушала. Лицо ее становилось все более сосредоточенным. – Значит, ночью ее никто не видел. Где она? – Отделение 5А. – Идемте. Они пошли к девочке. Макгенри едва поспевала за хирургом. – Я звонила сестрам, – оправдывалась Макгенри, – они сказали, что состояние девочки стабильное. Живот не вздут, признаков перитонита нет. – Вы повторяли рентгенологическое исследование почек и мочевыводящих путей? – Мм, нет, – ответила Макгенри. – Правда, я вызвала инфекциониста и попросила прийти детского хирурга. – Что в крови? Макгенри не ответила, она этого не знала. Теперь Сидни почти бежала. Она толкнула дверь этажа, пересекла лифтовый холл и стремительно распахнула дверь в коридор отделения. – В какой она палате? Прежде чем Макгенри успела ответить, им навстречу вышла медсестра. На ее лице читалась такая же озабоченность, как у Сидни. – Неважно выглядит девочка в палате двести сорок пять. – Двести сорок пять? – повторила в испуге Макгенри. – Это она. – Что с ней? – спросила Сидни. – Она заторможена до стопора. Не реагирует на уколы. Любая сестра педиатрического отделения знает, как тяжело слушать плач ребенка, которому приходится ставить капельницу. Но молчание – еще хуже. Сидни и Макгенри вошли в палату. Следом за ними туда вошла и сестра. Сидни взяла с койки историю болезни и вытащила из кармана фонендоскоп. Худенькая девочка почти терялась на большой кровати. Коричневатая кожа имела меловой оттенок. Сидни приложила фонендоскоп к груди маленькой пациентки и принялась считать число сердечных сокращений. – Сто девяносто два, – сказала она и снова перелистала историю болезни. – Формула крови сдвинута влево. – Сидни укоризненно посмотрела на старшего резидента: – Заказывайте операционную, немедленно! Макгенри кинулась к телефону. Сидни обернулась к сестре: – Найдите родителей или того, кто может подписать согласие на операцию. Пусть приходят в седьмой кабинет, я буду их там ждать. Девочку пока поднимайте в операционную. Сидни быстро вышла в коридор, спустилась в подземный переход, прошла в соседний корпус и поднялась в операционный блок. Не прошло и часа, как девочка с интубационной трубкой в трахее и открытым животом лежала на операционном столе. Сидни ассистировала детскому хирургу. Они обнаружили у девочки некроз петли тонкой кишки. Услышав, что девочка потеряла сознание при перекладывании с кровати на каталку, врачи поняли, что не ошиблись с диагнозом. Сидни наложила зажимы по обе стороны омертвевшего участка. Она не успела приступить к резекции кишки, как раздался тревожный сигнал монитора. На ЭКГ была прямая линия. Анестезиолог отложила книгу, подбежала к операционному столу и проверила соединение электродов. Техника работала исправно. Тогда анестезиолог схватила со своего столика флакон и шприц. – Один миллилитр адреналина внутривенно струйно, – командовала Сидни. Анестезистка набрала в шприц прозрачную жидкость и ввела ее в стоявший в вене катетер. Сидни начала непрямой массаж, в то время как анестезиолог вводила катетер в центральную вену. – Дефибриллятор! Операционная санитарка поднесла к столу дефибриллятор, сдернула с груди больной синюю простыню и приложила чашки к груди девочки. – Готово! От удара током тельце ребенка подпрыгнуло вверх, но монитор продолжал надсадно гудеть. Сидни и анестезиолог на полшага отступили от стола. Анестезиолог набрала в шприц лекарство из другого флакона. – Атропин, пять миллиграммов! Сидни и анестезиолог продолжали реанимацию, ассистент прикрыл влажным полотенцем рану на животе ребенка. Санитарка приложила чашки дефибриллятора друг к другу, пока на них накапливался заряд. – Готово! Она приложила чашки к груди девочки и нажала кнопку. Тельце ребенка снова подпрыгнуло в воздух. На этот раз тревожный сигнал умолк, сердечная деятельность восстановилась, монитор снова отсчитывал ее ритм звуковым сигналом. Сидни перевела дух. Сердце девочки продолжало работать. Операция закончилась без происшествий. Сидни покинула операционную и, не переодевшись, пошла в кабинет Хутена. Пройдя мимо оторопевшей секретарши, она открыла дверь кабинета. Хутен говорил по телефону. – Морган, я тебе перезвоню, у меня срочные дела. Что случилось, доктор Саксена? – Хардинг, меня тревожит благодушие и отсутствие дисциплины в больнице. Только что я прооперировала девочку, которая едва не умерла от некроза кишки, не распознанного вовремя. Эта ошибка – следствие небрежного отношения к своим обязанностям. – Вы опытный врач, доктор Саксена, вы штатный хирург. Надеюсь, вы нагнали божьего страха на резидентов и интернов? – Это уже не первый случай. И дело здесь не в моих действиях. В такой больнице, как наша, очень легко вызвать любого специалиста, любого консультанта. Нам надо научить молодых врачей ответственности. Они должны вести себя как деревенские врачи, которым не на кого надеяться. – Отлично. В эту субботу у нас состоится обязательный для посещения семинар для молодых врачей, и вы должны там выступить. Думаю, вы будете достаточно красноречивы. – Можете не сомневаться. – Она повернулась, чтобы уйти. – Спасибо, Хардинг. Когда она уже была в дверях, Хутен окликнул ее: – Помните, однако, разницу между идеей и реальностью. Черная тень лежит меж побуждением и делом. Сидни рассмеялась: – Томас Стернз Элиот. С этими словами она вышла из кабинета. С Хутеном ее сближало, помимо стремления к совершенству, хорошее знание родной литературы. Хутен взял трубку и по памяти набрал номер. – Прости, что прервал тебя, Морган. Ты спрашивал, кого бы я рекомендовал на мое место после ухода на пенсию. Мне кажется, я знаю одного прекрасного врача. Я тебе расскажу о ней, когда мы в следующий раз встретимся за обедом. Тина вернулась в бесплатную клинику. Она стала ловить себя на том, что желание лечить бедных стало перевешивать желание возвращаться в больницу. Для нее слово «бесплатная» ассоциировалось даже не с тем, что с больных не брали денег, а с ее собственной свободой. Ей казалось, что, работая здесь, она как бы оплачивает долг больницы, которой безразличны судьбы массы живущих поблизости больных. Неужели больницы должны работать именно так? Тина не уклонялась от своих обязанностей в больнице. Она занималась со студентами, делала обходы и операции, но – ничего сверх этого. Она выполняла свою работу… и только. В больнице Челси такое отношение к делу было исключением, а не правилом. Врачи Челси проводили самые современные клинические исследования, вводили самые передовые методы профилактики внутрибольничной инфекции. Их больница была Эверестом, покорить который мечтали многие. Но не Тина. Теперь она этого не хотела.Это новое в ее жизни каким-то непостижимым образом еще больше оттенило ее яркую красоту. Теперь красота Тины стала действовать на окружающих, мужчин и женщин, еще сильнее, чем раньше, тем сильнее, чем больше охватывало ее ощущение спокойного внутреннего счастья. Она не искала восхищения, но в убогой обстановке бесплатной клиники она, в безупречном белом халате и туфлях на высоком каблуке, выглядела скорее как актриса, снимающаяся в роли врача, нежели как настоящий врач, рассматривающий горло ребенка с сильным слизистым кашлем.– Скажи «а-а», – протяжно произнесла Тина и в этот момент услышала громкие голоса из холла. У ребенка, несомненно, была инфекция Коксаки, поражение опасным энтеровирусом. «Тип А, поражение кожи и слизистых», – подумала Тина, увидев на слизистой щек малыша кровавые пузырьки.– Покажи мне ладошки, – сказала она девочке, нежно взяла ее за запястья и повернула ручки ладонями вверх.– Я могу вам чем-то помочь? – услышала она голос Дешона.– Мне надо к врачу.– Садитесь.– Я же сказал, что мне надо к врачу.Тина прекратила осмотр и прислушалась.– Сэр, сядьте, пожалуйста, – повторил Дешон. – Врач принимает больных по очереди. Сейчас она освободится и примет вас.– Она? Что это за сука? Эта сука врач?– Сэр, будьте любезны сесть.Клиника была крошечной, и Тина, ее маленькая пациентка и ее мать слышали каждое слово. «Склонность к враждебной атрибуции, – подумала Тина, – склонность считать, что все люди настроены против тебя. Типичная паранойя». Она посмотрела на застывшую с открытым ртом маленькую пациентку, перехватила испуганный взгляд матери, покраснела и встала.– Одну минуту.Выйдя из кабинета, она увидела в холле мужчину лет тридцати пяти, который, скрестив на груди руки, злобно смотрел на Дешона. Было видно, что расческа не касалась его коротко подстриженных каштановых волос. Он был одет в поношенную армейскую куртку, из-под горловины линялой белой футболки виднелась часть какой-то замысловатой татуировки.– Сэр, вы не могли бы придержать язык?– Придержать язык? – передразнил человек Тину.– Да, я уже большая девочка, и меня едва ли смутят ваши выражения. Но здесь дети.– Большая девочка. – Человек смерил Тину оценивающим взглядом. Сейчас он был похож на голодающего, вдруг увидевшего аппетитный стейк. – Ты и в самом деле большая девочка, да? Ясно, что тебя это не смутит.Дешон встал.– Сэр, я попрошу вас покинуть помещение.Теперь мужчина уставился на Дешона. Он был намного меньше ростом, но крепок и жилист. К тому же было заметно, что он не против подраться, даже рискуя пропустить пару ударов. Шон работал вышибалой в местном клубе и обычно справлялся с этими обязанностями и в клинике.Тина шагнула вперед и протянула руку.– Доктор Риджуэй, – представилась она, чем повергла типа в куртке в полную растерянность.– Кей-Си, – против воли процедил он и пожал протянутую руку.– Кей-Си, мы примем вас, как только я освобожусь.– Забудь, я пошел. – Парень сделал шаг к двери. – Я вернусь, когда здесь не будет твоего дружка.– Кей-Си, Дешон здесь работает.– А у тебя есть дружок? Бьюсь об заклад, что он тебе нужен. – Он снова смерил Тину взглядом: – Могу тебя осчастливить.– Мистер Кей-Си, я врач. Если вам будет нужна бесплатная медицинская помощь, можете вернуться.– Я вернусь, будь уверена.С этими словами он открыл дверь и вышел. Тина не уклонялась от своих обязанностей в больнице. Она занималась со студентами, делала обходы и операции, но – ничего сверх этого. Она выполняла свою работу… и только. В больнице Челси такое отношение к делу было исключением, а не правилом. Врачи Челси проводили самые современные клинические исследования, вводили самые передовые методы профилактики внутрибольничной инфекции. Их больница была Эверестом, покорить который мечтали многие. Но не Тина. Теперь она этого не хотела. Это новое в ее жизни каким-то непостижимым образом еще больше оттенило ее яркую красоту. Теперь красота Тины стала действовать на окружающих, мужчин и женщин, еще сильнее, чем раньше, тем сильнее, чем больше охватывало ее ощущение спокойного внутреннего счастья. Она не искала восхищения, но в убогой обстановке бесплатной клиники она, в безупречном белом халате и туфлях на высоком каблуке, выглядела скорее как актриса, снимающаяся в роли врача, нежели как настоящий врач, рассматривающий горло ребенка с сильным слизистым кашлем. – Скажи «а-а», – протяжно произнесла Тина и в этот момент услышала громкие голоса из холла. У ребенка, несомненно, была инфекция Коксаки, поражение опасным энтеровирусом. «Тип А, поражение кожи и слизистых», – подумала Тина, увидев на слизистой щек малыша кровавые пузырьки. – Покажи мне ладошки, – сказала она девочке, нежно взяла ее за запястья и повернула ручки ладонями вверх. – Я могу вам чем-то помочь? – услышала она голос Дешона. – Мне надо к врачу. – Садитесь. – Я же сказал, что мне надо к врачу. Тина прекратила осмотр и прислушалась. – Сэр, сядьте, пожалуйста, – повторил Дешон. – Врач принимает больных по очереди. Сейчас она освободится и примет вас. – Она? Что это за сука? Эта сука врач? – Сэр, будьте любезны сесть. Клиника была крошечной, и Тина, ее маленькая пациентка и ее мать слышали каждое слово. «Склонность к враждебной атрибуции, – подумала Тина, – склонность считать, что все люди настроены против тебя. Типичная паранойя». Она посмотрела на застывшую с открытым ртом маленькую пациентку, перехватила испуганный взгляд матери, покраснела и встала. – Одну минуту. Выйдя из кабинета, она увидела в холле мужчину лет тридцати пяти, который, скрестив на груди руки, злобно смотрел на Дешона. Было видно, что расческа не касалась его коротко подстриженных каштановых волос. Он был одет в поношенную армейскую куртку, из-под горловины линялой белой футболки виднелась часть какой-то замысловатой татуировки. – Сэр, вы не могли бы придержать язык? – Придержать язык? – передразнил человек Тину. – Да, я уже большая девочка, и меня едва ли смутят ваши выражения. Но здесь дети. – Большая девочка. – Человек смерил Тину оценивающим взглядом. Сейчас он был похож на голодающего, вдруг увидевшего аппетитный стейк. – Ты и в самом деле большая девочка, да? Ясно, что тебя это не смутит. Дешон встал. – Сэр, я попрошу вас покинуть помещение. Теперь мужчина уставился на Дешона. Он был намного меньше ростом, но крепок и жилист. К тому же было заметно, что он не против подраться, даже рискуя пропустить пару ударов. Шон работал вышибалой в местном клубе и обычно справлялся с этими обязанностями и в клинике. Тина шагнула вперед и протянула руку. – Доктор Риджуэй, – представилась она, чем повергла типа в куртке в полную растерянность. – Кей-Си, – против воли процедил он и пожал протянутую руку. – Кей-Си, мы примем вас, как только я освобожусь. – Забудь, я пошел. – Парень сделал шаг к двери. – Я вернусь, когда здесь не будет твоего дружка. – Кей-Си, Дешон здесь работает. – А у тебя есть дружок? Бьюсь об заклад, что он тебе нужен. – Он снова смерил Тину взглядом: – Могу тебя осчастливить. – Мистер Кей-Си, я врач. Если вам будет нужна бесплатная медицинская помощь, можете вернуться. – Я вернусь, будь уверена. Глава 29 Тай поджарил тофу с черникой, красным перцем, ананасом и имбирем, выключил плиту и посмотрел в окно своего пентхауса. Дождь лил как из ведра, вода струйками скатывалась по стеклам, смазывая контуры светящихся окон в доме напротив. Он любил одиночество. Отчасти по этой причине все его связи с женщинами длились не больше двух месяцев. Не важно, какой красивой и умной была его новая подруга, рано или поздно – чаще рано – она начинала вызывать у него ощущение удушья. Он убегал в больницу, искал спасения в работе, пока женщина вынашивала планы, как отучить его от застарелых холостяцких привычек. Тай добавил в блюдо немного соевого соуса, выложил все в мелкую миску и сел за стоявший у окна стол из стекла и стали. Он ел палочками – считал, что так здоровее, ибо палочками он не мог есть быстро, – глядя в окно и не чувствуя обычного умиротворения, какое испытывал во время таких ужинов в одиночестве. Многие включают телевизор, оставаясь одни, чтобы создать иллюзию компании. Тай не нуждался в обществе. Он любил тишину и получал от нее почти физическое удовольствие. Сегодня все было не так. Тай был на грани срыва. Последние четыре дня он пытался взять себя в руки и обдумать положение, в котором оказался. Но чем больше он старался привести мысли в порядок, тем сильнее его охватывало беспокойство, тем хуже становилось на душе. Он прошелся по комнате, нашел пульт и включил телевизор. Переключив несколько каналов, остановил выбор на трансляции баскетбольного матча. Но играли две слабые команды, к тому же шла третья двадцатиминутка, и ребята явно приберегали силы для решающего тайма. Он задумался о профессиях, на которых можно было не выкладываться, и от этого никто не умирал. Большинство профессий именно таковы. Он встал из-за стола, слегка прошелся по комнате и выключил телевизор. Ощущение покоя не вернулось, когда исчез навязчивый голос спортивного комментатора, но зато Тай вдруг понял, что с ним происходит и почему он находится на грани срыва. На самом деле он был сейчас не один. Теперь его всюду сопровождал беспощадный обвинитель – внутренний голос, который говорил, что он некомпетентен, что он всю жизнь обманывал себя и других. Он никто, он – самозванец. Следствием этого жестокого самообвинения стало сомнение. Тая мучила неуверенность и неопределенность. Как все это могло случиться после того, как он достиг вершин в своей профессии? Это казалось абсурдом, но как ни пытался Тай вытравить сомнение смехом, работой до седьмого пота и терпением, оно оставалось. Он начал читать книги по психологии и узнал, что человек, подсознательно стремящийся не совершать ошибок, делает их еще больше. Но как избавиться от подсознательных мыслей? Это все равно что приказать себе не думать о розовых слонах. Это было похоже на отрицательную обратную связь. Чем сильнее он старался избавиться от сомнения, тем сильнее оно становилось, тем больше места занимало в его мыслях. Была и еще одна причина. Прошло пятнадцать дней с тех пор, как он спасовал на трансназальной эндоскопической операции. С тех пор он не сделал ни одной операции. Он прилежно посещал обходы и шестичасовые конференции по понедельникам, но операционную обходил стороной, испытывая перед операциями непреодолимый страх, страх, какого не испытывал никогда в жизни. Больше двух недель. Таких долгих перерывов у него не было ни разу со времени окончания учебы. Резиденты хватались за любую возможность оперировать, а Тайлер Вильсон болтался по городу и не оперировал, поддавшись своей трусости. Он ненавидел это чувство. Он пошел в медицину и в хирургию не для того, чтобы увиливать от жестких решений. Совсем наоборот. Тай снова выглянул в окно. Дождь прекратился. Буря ушла на восток. На небе появилась луна, то и дело выныривавшая из-за стремительно несущихся по темному небу облаков. У него возникла идея. Он подошел к компьютеру, набрал Delta.com и только после этого посмотрел на часы. Сполоснув тарелку, поставил ее в посудомоечную машину. В спальне он бросил несколько вещей в дорожную сумку и вышел из квартиры. Пак проходил сеансы облучения по ночам. Днем он не хотел появляться в больнице в качестве пациента. Он изо всех сил старался разделить эти две свои ипостаси. Сун Пак – доктор, и Сун Пак – больной. Он, конечно, понимал, что такой подход лишен логики. Он врач и одновременно больной. Это он понимал. И тем не менее каждую ночь один из его резидентов заезжал за ним домой и вез в больницу. Из-за риска припадков страховая компания запретила ему водить машину. Когда жена сказала, что будет сама возить его в больницу, Пак отказался. Ей надо следить за домом и укладывать детей спать. С резидентами все было проще. В большом кабинете центральное место занимал массивный излучатель. Пак ложился на каталку, которую лаборантка почему-то называла кушеткой. Потом девушка накладывала на его лицо металлическую сетку и закрепляла ее. Он слышал, как один молодой больной назвал эту сетку маской Ясона, но не понял почему.Покончив с маской, лаборантка сдвигала кушетку и помещала голову больного под раструб аппарата. Раструб был похож на глаз, внимательно смотрящий на пациента. На самом деле этот «глаз» ничего не видел, так как был источником мощного рентгеновского излучения. «Глазами» аппарата были панели, которые лаборантка называла рычагами, и Пак тут же вспомнил свои учебные английские кассеты: «Антропоморфизм – приписывание человеческих свойств животным и неодушевленным предметам».Лаборантка приглушала освещение, и аппарат начинал вращаться вокруг его головы. Датчики ориентировались по трем точкам металлической сетки – на ушах, на шее и на лбу, чтобы точно нацелить источник излучения. Потом аппарат начинал мерно жужжать, но Пак при этом ничего не чувствовал. Естественно, он и сам назначал облучение своим больным, но никогда об этом не задумывался. Облучение было частью стандартного лечения.Но теперь у него, оказавшегося в положении пациента, процесс облучения вызывал изумление. Он был человеком, привыкшим доверять только своему непосредственному восприятию. Для него существовало только то, что он мог видеть. Он знал, конечно, что аппарат осуществляет объемное, трехмерное облучение злокачественных клеток. Понимал, что фотоны разрушают ДНК раковых клеток, уцелевших после операции, не щадя, впрочем, и клетки здорового мозга. Лучи не могут отличать норму от патологии. Но как он может знать это точно? Лучи невидимы.Зафиксированный на плоской каталке, Пак находился в нехарактерной для него неподвижности. Он привык действовать, двигаться, достигать результатов, добиваться целей. В жизни так много дел, которыми надо заниматься. Пак всегда считал праздные размышления пустой тратой времени. Теперь же его мозг, прикрытый железной маской, был свободен размышлять о чем угодно, позволять мыслям витать в облаках.Сейчас он размышлял о восприятии и реальности. Подобно тому как он думал о невидимых лучах, разрушавших клеточные структуры в полости его черепа, так же размышлял он и о других невидимых аспектах жизни – невидимых, но очень важных для его бытия. Например, о любви. Он, конечно, знал, что они с женой любят друг друга. Если Пэт вдруг уйдет, его жизнь съежится, станет меньше. Она жизненно необходима для его полноценного, благополучного существования. Как и дети. Его мать умерла в прошлом году от инсульта, и Пак испытывал чувство невосполнимой потери, несмотря на то что все их общение сводилось к телефонным разговорам несколько раз в год. Но с матерью его связывали узы любви и привязанности, а теперь эти узы навсегда порваны.Лежа каждую ночь в полумраке, Пак думал о разных вещах под музыку скрипичного концерта Моцарта ля-мажор. Эта музыка возносила его на невообразимые высоты духа. Музыка могла способствовать выбросу допамина, а значит, помочь скорейшему выздоровлению, рассуждал Пак. Вообще именно этот скрипичный концерт сыграл очень важную роль в его жизни. Он должен был играть эту пьесу на вступительных экзаменах в престижную музыкальную академию в Сеуле. Но не выдержал экзамен, похоронив надежды родителей на то, что сын станет музыкантом. Пак выбрал науку.Он всегда мыслил прямолинейно. Вход и выход должны пропорционально коррелировать друг с другом. Если приложить больше усилий, то получится и более весомый результат. Жизнь можно разложить на множество простых алгебраических уравнений. Если из х следует у, то из 2х следует 2у. Следуя этой логике, можно получить любой желаемый результат. Пак был убежден, что трудовая этика является производной от этого убеждения; он придерживался ее в Корее, поднялся над своим скромным окружением, добился приема на медицинский факультет, а потом стал специалистом в самой престижной отрасли хирургии – в нейрохирургии. А в Америке он окончил резидентуру по нейрохирургии вторично.Лежа на каталке и представляя себе, как невидимые лучи бомбардируют его мозг, Пак начал пересматривать свои принципы. Сама его жизнь следует по пути, не подчиняющемуся никакой логике. Его неспособность сыграть пьесу, написанную двести пятьдесят лет назад где-то в Германии, заставила сменить профессию. То, что он заболел раком, не было следствием каких-то его неправильных действий. Он ел здоровую пищу. Много ходил, сохраняя хорошую физическую форму. Он не подвергался действию известных ему канцерогенов. Еще вчера он жил одной жизнью, а сегодня вынужден жить совершенно иной. Произошла разительная перемена, но не в результате решения простой формулы.Больные глиобластомой рассказывали ему о мгновенных переменах, происходивших в их жизни после начала болезни. Человек мог ехать по знакомому району, но в какой-то момент осознавал, что не знает, как вернуться домой. Человек мыл гараж, и в какую-то минуту левая половина тела переставала ему повиноваться. Человек говорил по телефону, и в какой-то момент вдруг осознавал, что теряет способность говорить.В университете Пак изучал квантовую механику, но это не умеряло его скепсиса. Как может какая-то вещь в определенной ситуации стать совсем иной? Но теперь он стал меньше сомневаться в такой возможности. Может быть, жизнь все же не последовательность рубильников, которые можно включать и выключать, манипулируя ее течением?Он поднимался с каталки, когда аппарат переставал жужжать, не дослушав концерта. Сеансы были довольно короткими, но этого времени хватало на обдумывание вопросов, которые раньше просто не приходили ему в голову, и он чувствовал, что новые мысли вселяют в него бодрость. В большом кабинете центральное место занимал массивный излучатель. Пак ложился на каталку, которую лаборантка почему-то называла кушеткой. Потом девушка накладывала на его лицо металлическую сетку и закрепляла ее. Он слышал, как один молодой больной назвал эту сетку маской Ясона, но не понял почему. Покончив с маской, лаборантка сдвигала кушетку и помещала голову больного под раструб аппарата. Раструб был похож на глаз, внимательно смотрящий на пациента. На самом деле этот «глаз» ничего не видел, так как был источником мощного рентгеновского излучения. «Глазами» аппарата были панели, которые лаборантка называла рычагами, и Пак тут же вспомнил свои учебные английские кассеты: «Антропоморфизм – приписывание человеческих свойств животным и неодушевленным предметам». Лаборантка приглушала освещение, и аппарат начинал вращаться вокруг его головы. Датчики ориентировались по трем точкам металлической сетки – на ушах, на шее и на лбу, чтобы точно нацелить источник излучения. Потом аппарат начинал мерно жужжать, но Пак при этом ничего не чувствовал. Естественно, он и сам назначал облучение своим больным, но никогда об этом не задумывался. Облучение было частью стандартного лечения. Но теперь у него, оказавшегося в положении пациента, процесс облучения вызывал изумление. Он был человеком, привыкшим доверять только своему непосредственному восприятию. Для него существовало только то, что он мог видеть. Он знал, конечно, что аппарат осуществляет объемное, трехмерное облучение злокачественных клеток. Понимал, что фотоны разрушают ДНК раковых клеток, уцелевших после операции, не щадя, впрочем, и клетки здорового мозга. Лучи не могут отличать норму от патологии. Но как он может знать это точно? Лучи невидимы. Зафиксированный на плоской каталке, Пак находился в нехарактерной для него неподвижности. Он привык действовать, двигаться, достигать результатов, добиваться целей. В жизни так много дел, которыми надо заниматься. Пак всегда считал праздные размышления пустой тратой времени. Теперь же его мозг, прикрытый железной маской, был свободен размышлять о чем угодно, позволять мыслям витать в облаках. Сейчас он размышлял о восприятии и реальности. Подобно тому как он думал о невидимых лучах, разрушавших клеточные структуры в полости его черепа, так же размышлял он и о других невидимых аспектах жизни – невидимых, но очень важных для его бытия. Например, о любви. Он, конечно, знал, что они с женой любят друг друга. Если Пэт вдруг уйдет, его жизнь съежится, станет меньше. Она жизненно необходима для его полноценного, благополучного существования. Как и дети. Его мать умерла в прошлом году от инсульта, и Пак испытывал чувство невосполнимой потери, несмотря на то что все их общение сводилось к телефонным разговорам несколько раз в год. Но с матерью его связывали узы любви и привязанности, а теперь эти узы навсегда порваны. Лежа каждую ночь в полумраке, Пак думал о разных вещах под музыку скрипичного концерта Моцарта ля-мажор. Эта музыка возносила его на невообразимые высоты духа. Музыка могла способствовать выбросу допамина, а значит, помочь скорейшему выздоровлению, рассуждал Пак. Вообще именно этот скрипичный концерт сыграл очень важную роль в его жизни. Он должен был играть эту пьесу на вступительных экзаменах в престижную музыкальную академию в Сеуле. Но не выдержал экзамен, похоронив надежды родителей на то, что сын станет музыкантом. Пак выбрал науку. Он всегда мыслил прямолинейно. Вход и выход должны пропорционально коррелировать друг с другом. Если приложить больше усилий, то получится и более весомый результат. Жизнь можно разложить на множество простых алгебраических уравнений. Если из х следует у, то из 2х следует 2у. Следуя этой логике, можно получить любой желаемый результат. Пак был убежден, что трудовая этика является производной от этого убеждения; он придерживался ее в Корее, поднялся над своим скромным окружением, добился приема на медицинский факультет, а потом стал специалистом в самой престижной отрасли хирургии – в нейрохирургии. А в Америке он окончил резидентуру по нейрохирургии вторично. Лежа на каталке и представляя себе, как невидимые лучи бомбардируют его мозг, Пак начал пересматривать свои принципы. Сама его жизнь следует по пути, не подчиняющемуся никакой логике. Его неспособность сыграть пьесу, написанную двести пятьдесят лет назад где-то в Германии, заставила сменить профессию. То, что он заболел раком, не было следствием каких-то его неправильных действий. Он ел здоровую пищу. Много ходил, сохраняя хорошую физическую форму. Он не подвергался действию известных ему канцерогенов. Еще вчера он жил одной жизнью, а сегодня вынужден жить совершенно иной. Произошла разительная перемена, но не в результате решения простой формулы. Больные глиобластомой рассказывали ему о мгновенных переменах, происходивших в их жизни после начала болезни. Человек мог ехать по знакомому району, но в какой-то момент осознавал, что не знает, как вернуться домой. Человек мыл гараж, и в какую-то минуту левая половина тела переставала ему повиноваться. Человек говорил по телефону, и в какой-то момент вдруг осознавал, что теряет способность говорить. В университете Пак изучал квантовую механику, но это не умеряло его скепсиса. Как может какая-то вещь в определенной ситуации стать совсем иной? Но теперь он стал меньше сомневаться в такой возможности. Может быть, жизнь все же не последовательность рубильников, которые можно включать и выключать, манипулируя ее течением? Глава 30 Сидни в шортах и футболке стояла возле импровизированной сцены с надписью «Больница Челси» и ритмично пританцовывала на месте, чтобы не замерзнуть. Погода не баловала, температура была чуть выше нуля. Из огромных динамиков гремела «Мамма миа» в исполнении «АББА». Сидни Саксена стояла во главе группы бегунов, разминавшихся перед забегом. Песня закончилась, и диск-жокей потянулся к микрофону: – Мамма миа, какой же сегодня собачий холод! Всем двигаться! Не спать, замерзнете! Прежде чем вы выстроитесь вдоль линии старта, я хочу передать микрофон Моргану Смиту. Он важная шишка в больнице Челси, а эта больница, да будет вам известно, спонсор нашего марафона. Похлопаем озябшими ручками Моргану Смиту! Под жидкие аплодисменты Морган Смит взял у диджея микрофон: – Спасибо! Меня зовут Морган Смит, и я – директор Центральной больницы Челси. От души приветствую всех собравшихся здесь. Больница Челси гордится тем, что имеет честь поддерживать этот марафон. Восьмой год на беговую дорожку выходят люди в футболках с надписью «Больница Челси». Должен сказать, что борьба будет жаркой, поэтому, несмотря на холод, берегитесь обезвоживания. На трассе расставлены пункты раздачи воды. Челси не оставит вас на всем пути от старта до финиша. Но это вообще стиль больницы, где есть все – от лучшего в мире отделения для новорожденных до гериатрической клиники. Смит посмотрел на Сидни, и она махнула ему рукой, продолжая подпрыгивать на месте. – Наше общество украшает молодая женщина-врач… – Смит прикрыл рукой микрофон и наклонился к Сидни. По лицу его было явно видно, что он забыл, как ее зовут. – Сидни Саксена, – негромко подсказала она. – Это доктор Сидни Саксена. Сейчас она расскажет вам, как можно спасти человеческую жизнь. Смит снова наклонился со сцены и передал микрофон Сидни. Она подула на покрасневшие от холода руки и взяла микрофон: – Всем привет! Я – доктор Сидни Саксена. Мы все пребываем в радостном волнении, сейчас начнется забег, и мы как следует разгоним застоявшуюся в жилах кровь. Вот что я хочу вам сказать: если вы вдруг увидите, что любимый человек, друг или незнакомец лежит на земле и не подает признаков жизни, то вы можете его спасти. Сделать это просто. Каждый может спасти человека. Не волнуйтесь насчет дыхания рот в рот. Оно не нужно. Хорошая новость, верно? Одно только ритмичное сжатие грудной клетки разгонит кровь, как бег, и позволит снабжать кислородом сердце и голову до тех пор, пока не подоспеет помощь. Сидни хорошо помнила курсы спасателей на водах, где ее и других учеников старших классов учили сердечно-легочной реанимации. Помнила она и страх, что придется дышать рот в рот человеку, а не резиновой кукле – собственно обрубку, состоящему из головы и грудной клетки. Даже это было неприятно – с силой выдыхать воздух между бледными синтетическими губами, пахнувшими карболкой. Ужасны были эти искусственные голубые глаза без зрачков, устремленные в никуда. Сидни посмотрела на толпу разминавшихся и болтавших между собой бегунов. Похоже, ее просто никто не слушает. Вдруг взгляд ее уперся в него – в Билла Макмануса. Он улыбнулся и приветливо кивнул. Вид у него был утомленный, но в шортах и футболке с длинными рукавами выглядел он более спортивно, чем в мятом белом халате. – Итак, если вы, допустим, увидели человека, который вдруг перестал дышать, то первым делом позвоните по номеру 911. Потом посмотрите, нет ли поблизости дефибриллятора. Если нет, то приступайте к непрямому массажу сердца, чтобы кровь продолжала поступать в сердце и мозг. Найдите точку точно посередине между сосками и нажимайте на нее выпрямленными руками, положив одну ладонь на другую. – Сидни вытянула руки, показывая, как это делается. – И жмите, не стесняйтесь. Нажимать надо сильно. Работайте до пота. Делать это надо до тех пор, пока не приедет машина «скорой помощи». Она огляделась. Макманус поднял руку. Сидни, едва сдерживая смех, проигнорировала коллегу. – Ну, отлично. Наше героическое ожидание заканчивается. Удачного забега! Раздались редкие хлопки. Сидни осмотрелась, пытаясь понять, кому бы отдать микрофон. Диджей склонился над столом, уставленным звукоусиливающей электроникой, и с жадностью пожирал обсыпанный сахарной пудрой пончик. Заметив протянутый ему микрофон, он принялся стряхивать с рук пудру. За спиной Сидни послышался голос Макмануса. – Вы меня не заметили, – сказал он, – а у меня был вопрос. – Могу себе представить, что это был за вопрос, доктор Макманус. – Сидни сделала саркастическое ударение на слове «доктор» и неприметно улыбнулась. – Я хотел спросить, можно ли одновременно дышать рот в рот. Он лукаво улыбнулся, вокруг светло-голубых глаз появились лучики морщинок. Сидни удивленно покачала головой, невольно представив себе, что целуется с этим остряком. Странно, но эта мысль не показалась ей отталкивающей. Может быть, даже приятно – целоваться с этим Макманусом? – Знаете, когда я был спасателем, мне очень хотелось спасти девушку и дышать ей рот в рот. Такую девушку, как вы. – Видимо, это сделало вас оптимистом. Когда я была спасателем, то боялась, что придется откачивать какого-нибудь старика с инфарктом и вонючим дыханием. Макманус рассмеялся. – Видимо, это сделало вас реалистом. Улыбаясь, оба врача поежились от холода. Что-то в этом веселом докторе задело Сидни за живое. После того как Росс бросил ее за ужином, который, как она надеялась, должен был закончиться помолвкой, доктор Саксена отгородилась от мира непроницаемой стеной. Еще минута, и она разорвет в клочья этого доктора Билла Макмануса. Зачем он будит в ней давно уснувшие чувства? Все мужчины, пытающиеся завлечь ее, – обманщики и плуты, и единственная их цель – испортить ее профессиональную карьеру. Незачем начинать отношения, которые все равно кончатся крахом. Макманус подошел ближе и внимательно посмотрел ей в глаза. – Если бы я был неврологом, то, наверное, угадал бы, что там происходит. – Он протянул руку к голове Сидни. – Вы бы увидели мрачные мысли. Очень мрачные, – призналась она. – Отчего же? – спросил Макманус, но Сидни лишь пожала плечами. – Вы молоды, вы умны, вы красивы. Вы в прекрасной форме. – Что за глупости! – Вовсе нет! Кстати, если вам нужна кукла для демонстрации, то я готов предложить свои услуги. – Макманус, казалось, смелел от собственных слов. – Кукла? Едва ли, очень в этом сомневаюсь. – Нужна, нужна. Между прочим, я буду очень разочарован, если вы не покажете, как делают искусственное дыхание рот в рот. Сидни энергично тряхнула головой. – Доктор Макманус! – воскликнула она с деланным возмущением. Когда за ней в последний раз так откровенно ухаживали? Если честно, то она сама окружила себя силовым полем профессионализма, чтобы отгонять ненужные, мешающие делу мысли. Но сейчас – и она чувствовала это – ее бастионы грозили вот-вот рухнуть. Было что-то трогательное и привлекательное в этом долговязом враче с припухшими от бессонницы глазами. Она, правда, не могла понять, что именно. Похоже, он давно спит не больше четырех часов в сутки. Лицо бледное от долгого пребывания в помещениях с люминесцентным освещением. Выглядит как угловатый подросток, а волос его, кажется, много дней не касалась расческа. Она не понимала, что такого было в этом Билле Макманусе, но почему-то рядом с ним чувствовала себя в безопасности. И это придало ей смелости, какой она не наблюдала за собой бог знает сколько лет. Может быть, и никогда. – Слушайте, – сказала Сидни. – Вы будете моей куклой, если сумеете сегодня меня обойти. – В самом деле? – У Макмануса возникла другая идея: – Если вы выиграете, то не упаду ли я, бездыханный, на дороге, стараясь вас обойти? – Он помолчал. – Если вы увидите меня бездыханным на асфальте… – Сидни поняла, куда он клонит, и невольно улыбнулась. – Вы меня реанимируете? Но только с искусственным дыханием, идет? Она рассмеялась: – Вы невыносимы. В этот момент ожили громкоговорители. – Участников забега просят занять места на старте. – Удачи! – сказала Сидни, когда они подошли к полотнищу с надписью «Старт». – Спасибо! – Впрочем, я, наверное, пожелаю вам умеренной удачи. Макманус рассмеялся. Начался подъем, и Тина Риджуэй нажала педаль газа семейного мини-вэна. Одетый в спортивный пиджак и рубашку с галстуком, Марк, кипя от злости, сидел на пассажирском месте. Нарядно одетые девочки и Эшли расположились на заднем сиденье. Тина всегда думала о них так: девочки и Эшли, – словно детский церебральный паралич выделил Эшли в особую категорию людей. – Неужели поездка в церковь обязательно должна быть катастрофой? – спросил Марк.– Я не могла оставить дом в таком беспорядке.– Ты не могла прийти домой вовремя?– Марк, это же не или – или. Господи, у меня же трое детей!– Прекрасный воскресный разговор.– Не будь занудным ослом.– Мама! Папа! – крикнула с заднего сиденья Мэдисон.– Я очень рада, что ты смог читать газету, видя, что творится в доме.Маккензи расплакалась. Марк обернулся и погладил дочь по щеке.Тина, молча покачав головой, свернула на дорожку, ведущую к церкви, въехала на парковку и резко остановила машину.Марк выскочил из автомобиля и открыл заднюю дверь, а Тина достала из багажника кресло Эшли. Мэдисон и Маккензи, взявшись за руки и не дожидаясь остальных, направились к кирпичному зданию церкви. Марк усадил Эшли в кресло и застегнул ремни. Потом, стиснув зубы, запел: «Мне радостно на сердце. Где? На сердце». Уловив знакомую мелодию, Эшли радостно забарабанила по столику кресла.– Иногда ты становишься редкостным болваном, – бесстрастно произнесла Тина и, не оглядываясь, пошла догонять Мэдисон и Маккензи. Если бы она не была так зла, то и сама бы расплакалась – впервые за много лет. – Неужели поездка в церковь обязательно должна быть катастрофой? – спросил Марк. – Я не могла оставить дом в таком беспорядке. – Ты не могла прийти домой вовремя? – Марк, это же не или – или. Господи, у меня же трое детей! – Прекрасный воскресный разговор. – Не будь занудным ослом. – Мама! Папа! – крикнула с заднего сиденья Мэдисон. – Я очень рада, что ты смог читать газету, видя, что творится в доме. Маккензи расплакалась. Марк обернулся и погладил дочь по щеке. Тина, молча покачав головой, свернула на дорожку, ведущую к церкви, въехала на парковку и резко остановила машину. Марк выскочил из автомобиля и открыл заднюю дверь, а Тина достала из багажника кресло Эшли. Мэдисон и Маккензи, взявшись за руки и не дожидаясь остальных, направились к кирпичному зданию церкви. Марк усадил Эшли в кресло и застегнул ремни. Потом, стиснув зубы, запел: «Мне радостно на сердце. Где? На сердце». Уловив знакомую мелодию, Эшли радостно забарабанила по столику кресла. Глава 31 Тай сидел у кромки бассейна отеля «Делано» и читал триллер в бумажной обложке. Рядом с шезлонгом стоял наполовину опустошенный флакон с солнцезащитным кремом. Чтиво было занимательным. Судьба свободного мира зависит от грубого одиночки, изгнанного из школы ЦРУ за неподчинение командиру. Почему-то любимыми героями триллеров, грудами лежащих на прилавках киосков в аэропортах, всегда бывают аутсайдеры. Солнце Майами и соленый морской воздух погрузили Тая в блаженное сонное состояние. Он оторвал взгляд от книги и с удовольствием посмотрел на волнообразную линию кромки бассейна, на строгий геометрический орнамент черепичной крыши, на сверкающие блики, плясавшие по поверхности воды. «Делано» славился своим причудливым, изысканным стилем, круглым зданием бассейна с глубокими амбразурами окон. Старомодный стиль действовал умиротворяюще. Бассейн был окружен шезлонгами и лежаками, составленными как костяшки домино. Молодые парочки, уткнувшись лицами в шезлонги и обнявшись, загорали у самой воды. Другие, приподнявшись, читали или пили особого сорта мохито, которое разносили смуглые официанты в белых брюках и белых гуайаверах. Парочки постарше сидели за столами под зонтиками, на площадке вокруг кухни, выстланной сине-зеленым линолеумом пятидесятых годов. Некоторые женщины были без лифчиков, и Тай не мог надивиться тому, что попал в такое чуждое и экзотическое место, не покидая Соединенных Штатов. Вид почти голых женщин и обнявшихся парочек вызвал у Тая томление. Захотелось, чтобы рядом сейчас была женщина – стройная, гладкая и доступная. Он подумал о Тине. Конечно, она замужем, но он всегда чувствовал тягу к этой женщине. Нельзя, конечно, отрицать, что эта потрясающая брюнетка была ослепительно красива, несмотря на возраст. Тай представил себе, как они с Тиной, искупавшись в бассейне, идут в номер, принимают душ и ложатся в постель в маленькой, скромно обставленной комнате. Эта фантазия недолго занимала ум. Вскоре его захлестнула волна блаженной истомы. Солнце южной Флориды сглаживало нервное возбуждение. Тай разложил шезлонг, положил книгу на край бассейна и прикрыл глаза под стеклами солнцезащитных очков. Мысли блуждали. Почему-то он вдруг вспомнил Монику Тран. Она как-то странно выглядела, когда он встретил ее с бабушкой. Розовые щеки, округлившееся лицо… «Она не беременна?» – успел подумать Тай, прежде чем сон окончательно сморил его. Доктор Сэнфорд Вильямс и Моника Тран стояли рядышком в просторном зале суда. На Сэнфорде был костюм, на Монике – шелковое вечернее платье, хотя было всего лишь одиннадцать утра. В зале было пусто, если не считать судьи и двух свидетелей. Конечно, ни Монике, ни Сэнфорду не было нужды так наряжаться. Для заключения брака в суде не требовалось одеваться как на праздник, но они оба хотели, чтобы это было похоже на торжество.– Я не хочу выглядеть как соблазненная курочка в футболке и с татуировкой, притащившая дружка в суд, – заявила Моника пару недель назад.– Татуировка у тебя и так есть, – поддразнив невесту, сказал Сэнфорд, и это была правда. У Моники на плече была вытатуирована маленькая Лягушка Мира. Они с лучшей подругой сделали эти татуировки после окончания школы. В то время Лягушка Мира была воплощением того, чем были озабочены все.Сэнфорд одернул пиджак темно-синего костюма и взял в свою ладонь маленькую руку Моники. Костюм этот он надевал последний раз на выпускной вечер по случаю окончания медицинского факультета и был очень рад тому, что костюм и сейчас оказался ему впору… ну, почти впору. Поступив в резидентуру, у Сэнфорда не хватало времени на здоровую пищу, и чаще всего он покупал сладкие пирожки в автоматах. Он ел все, потому что не знал, когда удастся поесть в следующий раз, поэтому за сладкими пирожками в дело шли песочные печенья – если они были в том же автомате. Он глотал выпечку, а желудок потом сам с ней разбирался. По иронии судьбы в буфетах и столовой больницы Челси продавалась жирная и соленая пища, которую ели и врачи, и их страдавшие стенокардией и гипертонией пациенты. То, что штаны оказались не очень тесными, можно было считать просто даром судьбы.Широкое платье Моники цвета баклажана туго обтягивало живот. Теперь, на четвертом месяце, живот был виден в любой одежде, кроме свободного операционного костюма.Сэнфорд, выросший в баптистской семье, был смущен добрачной беременностью невесты, несмотря на то что в здании суда было пусто. Присутствовали только Мэрилин – двоюродная сестра Моники, свидетельница, вызвавшаяся быть одновременно фотографом, и второй свидетель – друг Сэнфорда доктор Картер Лоутон.Энн Маттсон, судья графства Уоштеноу, встала между новобрачными. Она была в черной мантии и… в кроссовках. Это бракосочетание она втиснула между спором об аренде и делом о выписке фиктивного чека.Решение зарегистрировать брак в суде Энн-Арбора нелегко далось Монике и Сэнфорду. Оба с молоком матери впитали, что свадьба – это большое семейное торжество с обязательным венчанием – в баптистской церкви для Сэнфорда и в католическом храме для Моники. Обоим было, правда, ясно, что их семьи не одобрят ни брак, ни беременность. Пришлось искать другой выход. Можно было прервать беременность и заняться карьерой. Аборт позволил бы Монике сохранить лицо в ее ветхозаветной вьетнамской семье. Сэнфорду такой вариант не понравился. «Что будет с тобой?» – спросил он Монику. Правда, тогда они не видели иного выхода. Несмотря на то что по своему воспитанию оба были против аборта, они понимали, что беременность была ошибкой, которую надо было как-то исправить.Был еще один выход – отдать ребенка в другую семью, но Моника не желала мучиться сорок недель только ради того, чтобы отдать дитя в чужие руки. Кроме того, она не хотела вынашивать беременность. Ей двадцать два года, она одна и много работает, причем круглыми сутками. И ей не хотелось погубить молодость, воспитывая ребенка в одиночку. Она не желала стать молодой матерью-одиночкой, которая всюду таскает за собой младенца. Таких одиноких молодых мамаш она всегда жалела.Все изменилось после того, как она стала свидетелем смерти мальчика, Квинна Макдэниела. До сих пор она во всех подробностях помнила, как жизнь вместе с кровью вытекала из ребенка, несмотря на все усилия доктора Вильсона. Тогда Монику впервые поразила нежность и хрупкость человеческого бытия. Нет, она просто обязана родить! Она ведь тоже причастна к этой смерти, она находилась рядом и помогала Вильсону, который делал все, что мог, чтобы спасти мальчика. Но это ему не удалось, и Моника стала думать о ребенке в своем чреве как о знаке кармического равновесия. Решение созрело, когда она осознала, что Квинн Макдэниел умер. Она сохранит ребенка. К черту возраст, к черту все планы, недовольство родителей и прочих родственников. Если она родит мальчика, то назовет его Квинном. Она понимала, что любому, даже Сэнфорду, ее объяснения покажутся сентиментальными и лишенными логики, и поэтому не стала никому ничего рассказывать.Вот ведь как бывает: когда Тай, засыпая у бассейна в Майами, думал о Монике, она как раз думала о нем. Они практически никогда не разговаривали, если не считать той встречи на парковке. Она рассмеялась, подумав о капризе судьбы, по воле которой Тай Вильсон, сам того не сознавая, круто изменил ее жизнь. Сэнфорд посмотрел на нее и приложил палец к губам.– Моника Тран, Сэнфорд Вильямс, по закону штата Мичиган я уполномочена торжественно скрепить ваш брачный союз.Мэрилин принялась бегать вокруг новобрачных, щелкая затвором своего зеркального фотоаппарата.Моника видела, что в Сэнфорде что-то изменилось с тех пор, как она сказала ему, что хочет сохранить ребенка. Он стал серьезнее к ней относиться. Стал заботливым, сочувствовал, когда она жаловалась на утреннюю тошноту и извращение вкуса. Раньше она терпеть не могла деревенский сыр, а теперь каждый день ела его на завтрак.Сэнфорд сделал ей предложение на крыше больницы. Он ждал ее там после ночной смены, сказав, что хочет ей кое-что показать. Колечко было скромным, с камешком меньше одного карата, но Моника не обиделась. После окончания университета Сэнфорд остался с долгом в сотню тысяч долларов. Зарплата резидента почти целиком уходила на минимальные ежемесячные платежи.Приняв решение пожениться, они решили не откладывать это дело в долгий ящик и зарегистрировать брак, не доставляя хлопот родителям. Процесс оказался на удивление простым и необременительным. Они заплатили двадцать долларов пошлины в казну графства, три дня ждали подготовки документов, а потом пришли к судье. За регистрацию с них взяли еще десять баксов.И вот теперь Сэнфорд стоит перед судьей и держит за руки невесту. Она полюбила его зеленовато-синие глаза в операционной – яркие глаза над маской, полюбила еще до того, как они познакомились.– Сэнфорд, берете ли вы Монику в законные жены?– Да.– Моника, берете ли вы Сэнфорда в законные мужья?– Конечно, да!Сэнфорд рассмеялся и покачал головой. В этот миг произошло нечто удивительное. От наплыва чувств ему стало трудно дышать. Да, он любил Монику, но если быть до конца честным, то никогда не сделал бы ей предложение, если бы не беременность. Но это надо было сделать, и он был прав, решившись на брак. А сейчас впервые он вдруг осознал, что ему предстоит до конца дней жить с этой женщиной, видеть, как будет расти и созревать их любовь, считать совместную жизнь выпавшим на их долю замечательным приключением. Он покосился на Монику и краем глаза заметил, что по ее щекам текут слезы. Он порывисто наклонился и поцеловал жену. Конечно, ни Монике, ни Сэнфорду не было нужды так наряжаться. Для заключения брака в суде не требовалось одеваться как на праздник, но они оба хотели, чтобы это было похоже на торжество. – Я не хочу выглядеть как соблазненная курочка в футболке и с татуировкой, притащившая дружка в суд, – заявила Моника пару недель назад. – Татуировка у тебя и так есть, – поддразнив невесту, сказал Сэнфорд, и это была правда. У Моники на плече была вытатуирована маленькая Лягушка Мира. Они с лучшей подругой сделали эти татуировки после окончания школы. В то время Лягушка Мира была воплощением того, чем были озабочены все. Сэнфорд одернул пиджак темно-синего костюма и взял в свою ладонь маленькую руку Моники. Костюм этот он надевал последний раз на выпускной вечер по случаю окончания медицинского факультета и был очень рад тому, что костюм и сейчас оказался ему впору… ну, почти впору. Поступив в резидентуру, у Сэнфорда не хватало времени на здоровую пищу, и чаще всего он покупал сладкие пирожки в автоматах. Он ел все, потому что не знал, когда удастся поесть в следующий раз, поэтому за сладкими пирожками в дело шли песочные печенья – если они были в том же автомате. Он глотал выпечку, а желудок потом сам с ней разбирался. По иронии судьбы в буфетах и столовой больницы Челси продавалась жирная и соленая пища, которую ели и врачи, и их страдавшие стенокардией и гипертонией пациенты. То, что штаны оказались не очень тесными, можно было считать просто даром судьбы. Широкое платье Моники цвета баклажана туго обтягивало живот. Теперь, на четвертом месяце, живот был виден в любой одежде, кроме свободного операционного костюма. Сэнфорд, выросший в баптистской семье, был смущен добрачной беременностью невесты, несмотря на то что в здании суда было пусто. Присутствовали только Мэрилин – двоюродная сестра Моники, свидетельница, вызвавшаяся быть одновременно фотографом, и второй свидетель – друг Сэнфорда доктор Картер Лоутон. Энн Маттсон, судья графства Уоштеноу, встала между новобрачными. Она была в черной мантии и… в кроссовках. Это бракосочетание она втиснула между спором об аренде и делом о выписке фиктивного чека. Решение зарегистрировать брак в суде Энн-Арбора нелегко далось Монике и Сэнфорду. Оба с молоком матери впитали, что свадьба – это большое семейное торжество с обязательным венчанием – в баптистской церкви для Сэнфорда и в католическом храме для Моники. Обоим было, правда, ясно, что их семьи не одобрят ни брак, ни беременность. Пришлось искать другой выход. Можно было прервать беременность и заняться карьерой. Аборт позволил бы Монике сохранить лицо в ее ветхозаветной вьетнамской семье. Сэнфорду такой вариант не понравился. «Что будет с тобой?» – спросил он Монику. Правда, тогда они не видели иного выхода. Несмотря на то что по своему воспитанию оба были против аборта, они понимали, что беременность была ошибкой, которую надо было как-то исправить. Был еще один выход – отдать ребенка в другую семью, но Моника не желала мучиться сорок недель только ради того, чтобы отдать дитя в чужие руки. Кроме того, она не хотела вынашивать беременность. Ей двадцать два года, она одна и много работает, причем круглыми сутками. И ей не хотелось погубить молодость, воспитывая ребенка в одиночку. Она не желала стать молодой матерью-одиночкой, которая всюду таскает за собой младенца. Таких одиноких молодых мамаш она всегда жалела. Все изменилось после того, как она стала свидетелем смерти мальчика, Квинна Макдэниела. До сих пор она во всех подробностях помнила, как жизнь вместе с кровью вытекала из ребенка, несмотря на все усилия доктора Вильсона. Тогда Монику впервые поразила нежность и хрупкость человеческого бытия. Нет, она просто обязана родить! Она ведь тоже причастна к этой смерти, она находилась рядом и помогала Вильсону, который делал все, что мог, чтобы спасти мальчика. Но это ему не удалось, и Моника стала думать о ребенке в своем чреве как о знаке кармического равновесия. Решение созрело, когда она осознала, что Квинн Макдэниел умер. Она сохранит ребенка. К черту возраст, к черту все планы, недовольство родителей и прочих родственников. Если она родит мальчика, то назовет его Квинном. Она понимала, что любому, даже Сэнфорду, ее объяснения покажутся сентиментальными и лишенными логики, и поэтому не стала никому ничего рассказывать. Вот ведь как бывает: когда Тай, засыпая у бассейна в Майами, думал о Монике, она как раз думала о нем. Они практически никогда не разговаривали, если не считать той встречи на парковке. Она рассмеялась, подумав о капризе судьбы, по воле которой Тай Вильсон, сам того не сознавая, круто изменил ее жизнь. Сэнфорд посмотрел на нее и приложил палец к губам. – Моника Тран, Сэнфорд Вильямс, по закону штата Мичиган я уполномочена торжественно скрепить ваш брачный союз. Мэрилин принялась бегать вокруг новобрачных, щелкая затвором своего зеркального фотоаппарата. Моника видела, что в Сэнфорде что-то изменилось с тех пор, как она сказала ему, что хочет сохранить ребенка. Он стал серьезнее к ней относиться. Стал заботливым, сочувствовал, когда она жаловалась на утреннюю тошноту и извращение вкуса. Раньше она терпеть не могла деревенский сыр, а теперь каждый день ела его на завтрак. Сэнфорд сделал ей предложение на крыше больницы. Он ждал ее там после ночной смены, сказав, что хочет ей кое-что показать. Колечко было скромным, с камешком меньше одного карата, но Моника не обиделась. После окончания университета Сэнфорд остался с долгом в сотню тысяч долларов. Зарплата резидента почти целиком уходила на минимальные ежемесячные платежи. Приняв решение пожениться, они решили не откладывать это дело в долгий ящик и зарегистрировать брак, не доставляя хлопот родителям. Процесс оказался на удивление простым и необременительным. Они заплатили двадцать долларов пошлины в казну графства, три дня ждали подготовки документов, а потом пришли к судье. За регистрацию с них взяли еще десять баксов. И вот теперь Сэнфорд стоит перед судьей и держит за руки невесту. Она полюбила его зеленовато-синие глаза в операционной – яркие глаза над маской, полюбила еще до того, как они познакомились. – Сэнфорд, берете ли вы Монику в законные жены? – Да. – Моника, берете ли вы Сэнфорда в законные мужья? – Конечно, да! Вечером в воскресенье Тай сидел на веранде ресторана в Саут-Бич и ел рыбу с черной фасолью и рисом, когда загудел пейджер. 311.6. Тай его выключил. В кармане лежал билет на ночной рейс, которым он хотел сегодня вернуться в Мичиган. Но он не вернется. В Челси об этом еще не знали, но у него были другие планы. Глава 32 Виллануэва сидел на толчке служебного туалета больницы, когда зазвонил сотовый телефон. Джордж без колебаний поднес трубку к уху. Он всегда любил заниматься несколькими делами сразу и получал неизъяснимое удовольствие, когда говорил по телефону, сидя в туалете. Это была своеобразная шутка. «Если бы они знали, что я делаю, – думал он, – то умерли бы со смеху». Он посмотрел на номер звонившего и понял, что разговор не сулит ничего хорошего. – Привет, Лайза. Что ты звонишь в такую рань? – Ты в туалете? – Э… – Джордж, о чем ты только думаешь? – Нет бы сказать: «Спасибо за присланный чек. Теперь у меня есть деньги на оплату этого безобразия в пять тысяч квадратных футов, есть чем заправить «рэйнджровер» и на что сделать педикюр, как у шикарной шлюхи». – Ты вечно шутишь, Джордж, но мне не до шуток. – Прикусываю язык. Что там у тебя стряслось? – Тебя же могли убить. Убить прямо на глазах у сына! Это твое представление о правильном воспитании? – Что-что? – Пока Виллануэва проговаривал «что-что», он понял, о чем идет речь. – Ах это… – Да, это. О чем ты вообще думаешь? – Ты же знаешь, я человек тихий и мирный, как голубок. Надо было уладить одну мелкую ссору. – Господи, Джордж, ну почему ты? Из-за тебя у нас сейчас полиция. Ник был сильно напуган. – Напуган? – Да, Джордж. Виллануэва посмотрел на часы. Слушать еще десять минут эти разглагольствования ему совершенно не хотелось. Без пяти шесть. Пора спасаться. – Лайза, я бы с радостью поговорил с тобой еще, но у меня конференция. – Как тебе повезло! Слушай, если ты хочешь покончить с собой, то сделай это в свое личное время и не на глазах собственного, очень впечатлительного сына! – Вас понял. С собой покончу. В личное время. – Бывшая, не дослушав, бросила трубку. Когда Виллануэва вошел в комнату 311, Бак Тирни уже стоял перед собравшимися хирургами – прямой как жердь, плечи развернуты, ноги на ширине плеч. Знакомство Тирни с армией ограничивалось прохождением курсов по подготовке офицеров резерва, но в поведении он охотно подражал военным и вел себя как генерал, напутствующий свои войска перед решающим сражением. По его мнению, так оно, собственно, и было. Жить – это значит побеждать, склоняя людей на свою сторону. – Очень рад видеть вас здесь. С удовольствием угостил бы вас яичницей и жареной картошкой.Врачи уже привыкли к доморощенным шуткам Тирни и не отреагировали.Тирни качнулся с носка на пятку и продолжил:– Хочу кое-что сказать в ответ на соображения, высказанные здесь в прошлый раз доктором Саксеной. Если вы помните, она предложила не пускать в операционные представителей производящих оборудование фирм. Сразу хочу оговориться, что речь пойдет не о докторе Саксене, которую я считаю выдающимся врачом.Сидевшая рядом с Хутеном Сидни ощетинилась.– Поймите меня правильно, – продолжал между тем Тирни. – Я ни в коей мере не хочу унизить достоинство врачей и подвергать сомнению их способность принимать решения, но факты – упрямая вещь. Признает это доктор Саксена или нет, но правда заключается в том, что представители фирм могут знать о стентах, протезах и искусственных суставах больше, чем хирурги. Представитель фирмы может знать о конструкции искусственного клапана больше, чем даже вы, доктор Саксена.Сидни встала с места и подняла обе руки, как сбившийся с пути автомобилист, пытающийся привлечь к себе внимание мчащихся по дороге водителей.– Доктор Тирни…Но Бака было уже не остановить.– Представители фирм следят за эксплуатацией своей продукции, они видели множество операций с применением своих изделий. И если они проведут пару часов в операционной, то это только пойдет им на пользу, а в конечном счете на пользу нам.– Доктор Тирни, если позволите. – Сидни изо всех сил старалась быть вежливой. – Как врачи, только мы можем решать, в каком лечении нуждаются наши пациенты.– Никто не говорит, что вы должны беспрекословно следовать их рекомендациям.– Бак, хотите вы признать это или нет, но представители фирм влияют на решения врачей, и влияют не без пользы для своих кошельков. Около года назад, во время операции протезирования коленного сустава, врач по совету представителя – для того чтобы протез лучше встал на место – выпилил лишний участок большеберцовой кости. Результат оказался весьма плачевным.Некоторые из собравшихся закивали в знак согласия. Ортопед, о котором не называя его, вспоминала Сидни, доктор Джозеф Полански, сидел молча, глядя перед собой, словно он тут был ни при чем.– Я помню этот случай, – сказал кто-то в заднем ряду. – У женщины на всю жизнь осталась хромота.Бак поднял руку.– Вы пристрастны, доктор Саксена. Я могу привести не один десяток примеров, когда советы представителей фирм были не только разумны, но и позволили улучшить исход операций.Послышался одобрительный шепот. Один из хирургов громко произнес:– Некоторые из этих ребят вполне приличные люди – например, Трой Ричардсон из «Браво-Дивайсиз». Я однажды неправильно расположил винт в пяточной кости, и Трой указал мне на ошибку.Тирни посмотрел на Сидни и сделал жест в сторону этого хирурга, словно ссылаясь в суде на вещественное доказательство. Но Сидни не дала сбить себя с толку и обратилась к сидевшим рядом с ней врачам:– Я понимаю, что каждый делает свою работу, но хотим ли мы полагаться на мнения бывших футболистов и президентов феминистских организаций, которые говорят нам, что мы должны, а чего не должны делать в операционной?– Свое дело они знают, – возразил Тирни.– Вот именно, они знают свое дело. Они хотят проникнуть в операционную, чтобы каждый раз убеждать нас, что их дело – их оборудование – единственное, каким мы можем пользоваться. Но что, если мы воспользуемся изделиями другой компании?– Не знаю, как вы, доктор Саксена, но я никогда не позволю представителю фирмы влиять на мои решения.Посыл был ясен: Сидни Саксена возражает против присутствия представителей фирм из глупого упрямства.– Вы допустите присутствие в кабинете врача медицинского представителя фармацевтической компании, который вслух дает советы назначать лекарства своей компании? – спросила Сидни.– Вы сейчас говорите о терапии. Да, эти слабаки-терапевты так беззащитны, что их надо всячески оберегать.Аудитория рассмеялась.– Но мы, – самодовольно провозгласил Тирни, – хирурги.Мужская часть аудитории шумно выразила свое одобрение.– Вот теперь он говорит дело! – сказал один из хирургов.Сидни горестно покачала головой. Тирни побеждал ее своей дешевой демагогией. Ощущение было не из приятных.Доктор Виллануэва оторвал от стула свое огромное тело, немного воодушевив Сидни.– Бак, я надеюсь, что ваши аргументы не сдобрены десятимиллионным взносом компании «Браво-Дивайсиз» на поликлинику «Браво» в новом кардиохирургическом корпусе больницы?Тирни побагровел:– Доктор Виллануэва, я отметаю ваши инсинуации. Вы оскорбляете мою честь, и я не собираюсь молча это терпеть.– Вы что, принц Уэльский? Это не ответ!Бак шагнул к Виллануэве, но теперь встал Хутен:– Довольно, джентльмены, возьмите себя в руки. – Хутен обернулся к собравшимся:– Мы решим этот вопрос голосованием. Поднимите руки те, кто не желает видеть в операционной представителей компаний медицинской техники.Руки подняли полдюжины врачей – среди них Сидни, Тина и Виллануэва.– Кто против и хочет сохранить нынешнее положение?В зале взметнулся лес рук. «За» проголосовали оставшиеся сорок с лишним человек.– Всё, вопрос закрыт, – авторитетно произнес Хутен. – Очень рад видеть вас здесь. С удовольствием угостил бы вас яичницей и жареной картошкой. Врачи уже привыкли к доморощенным шуткам Тирни и не отреагировали. Тирни качнулся с носка на пятку и продолжил: – Хочу кое-что сказать в ответ на соображения, высказанные здесь в прошлый раз доктором Саксеной. Если вы помните, она предложила не пускать в операционные представителей производящих оборудование фирм. Сразу хочу оговориться, что речь пойдет не о докторе Саксене, которую я считаю выдающимся врачом. Сидевшая рядом с Хутеном Сидни ощетинилась. – Поймите меня правильно, – продолжал между тем Тирни. – Я ни в коей мере не хочу унизить достоинство врачей и подвергать сомнению их способность принимать решения, но факты – упрямая вещь. Признает это доктор Саксена или нет, но правда заключается в том, что представители фирм могут знать о стентах, протезах и искусственных суставах больше, чем хирурги. Представитель фирмы может знать о конструкции искусственного клапана больше, чем даже вы, доктор Саксена. Сидни встала с места и подняла обе руки, как сбившийся с пути автомобилист, пытающийся привлечь к себе внимание мчащихся по дороге водителей. – Доктор Тирни… Но Бака было уже не остановить. – Представители фирм следят за эксплуатацией своей продукции, они видели множество операций с применением своих изделий. И если они проведут пару часов в операционной, то это только пойдет им на пользу, а в конечном счете на пользу нам. – Доктор Тирни, если позволите. – Сидни изо всех сил старалась быть вежливой. – Как врачи, только мы можем решать, в каком лечении нуждаются наши пациенты. – Никто не говорит, что вы должны беспрекословно следовать их рекомендациям. – Бак, хотите вы признать это или нет, но представители фирм влияют на решения врачей, и влияют не без пользы для своих кошельков. Около года назад, во время операции протезирования коленного сустава, врач по совету представителя – для того чтобы протез лучше встал на место – выпилил лишний участок большеберцовой кости. Результат оказался весьма плачевным. Некоторые из собравшихся закивали в знак согласия. Ортопед, о котором не называя его, вспоминала Сидни, доктор Джозеф Полански, сидел молча, глядя перед собой, словно он тут был ни при чем. – Я помню этот случай, – сказал кто-то в заднем ряду. – У женщины на всю жизнь осталась хромота. Бак поднял руку. – Вы пристрастны, доктор Саксена. Я могу привести не один десяток примеров, когда советы представителей фирм были не только разумны, но и позволили улучшить исход операций. Послышался одобрительный шепот. Один из хирургов громко произнес: – Некоторые из этих ребят вполне приличные люди – например, Трой Ричардсон из «Браво-Дивайсиз». Я однажды неправильно расположил винт в пяточной кости, и Трой указал мне на ошибку. Тирни посмотрел на Сидни и сделал жест в сторону этого хирурга, словно ссылаясь в суде на вещественное доказательство. Но Сидни не дала сбить себя с толку и обратилась к сидевшим рядом с ней врачам: – Я понимаю, что каждый делает свою работу, но хотим ли мы полагаться на мнения бывших футболистов и президентов феминистских организаций, которые говорят нам, что мы должны, а чего не должны делать в операционной? – Свое дело они знают, – возразил Тирни. – Вот именно, они знают свое дело. Они хотят проникнуть в операционную, чтобы каждый раз убеждать нас, что их дело – их оборудование – единственное, каким мы можем пользоваться. Но что, если мы воспользуемся изделиями другой компании? – Не знаю, как вы, доктор Саксена, но я никогда не позволю представителю фирмы влиять на мои решения. Посыл был ясен: Сидни Саксена возражает против присутствия представителей фирм из глупого упрямства. – Вы допустите присутствие в кабинете врача медицинского представителя фармацевтической компании, который вслух дает советы назначать лекарства своей компании? – спросила Сидни. – Вы сейчас говорите о терапии. Да, эти слабаки-терапевты так беззащитны, что их надо всячески оберегать. Аудитория рассмеялась. – Но мы, – самодовольно провозгласил Тирни, – хирурги. Мужская часть аудитории шумно выразила свое одобрение. – Вот теперь он говорит дело! – сказал один из хирургов. Сидни горестно покачала головой. Тирни побеждал ее своей дешевой демагогией. Ощущение было не из приятных. Доктор Виллануэва оторвал от стула свое огромное тело, немного воодушевив Сидни. – Бак, я надеюсь, что ваши аргументы не сдобрены десятимиллионным взносом компании «Браво-Дивайсиз» на поликлинику «Браво» в новом кардиохирургическом корпусе больницы? Тирни побагровел: – Доктор Виллануэва, я отметаю ваши инсинуации. Вы оскорбляете мою честь, и я не собираюсь молча это терпеть. – Вы что, принц Уэльский? Это не ответ! Бак шагнул к Виллануэве, но теперь встал Хутен: – Довольно, джентльмены, возьмите себя в руки. – Хутен обернулся к собравшимся: – Мы решим этот вопрос голосованием. Поднимите руки те, кто не желает видеть в операционной представителей компаний медицинской техники. Руки подняли полдюжины врачей – среди них Сидни, Тина и Виллануэва. – Кто против и хочет сохранить нынешнее положение? В зале взметнулся лес рук. «За» проголосовали оставшиеся сорок с лишним человек. Во второй половине дня жена Пака заехала за ним в больницу. Он с удовольствием переложил на нее обязанности водителя и каждый день с нетерпением ждал ее приезда. Больше всего на свете Сун боялся, что операция и облучение лишат его самого ценного его достояния – отточенного, добытого тяжким трудом знания. Но пока все было в порядке. Правда, скоро должен был начаться месячный курс химиотерапии, а она тоже не бог весть как полезна для мозга.Пэт подбадривала его, каждый раз приговаривая: «Не надо спешить» или «Будем продвигаться вперед шаг за шагом». Он слушался. Мало того, он перестал читать журнальные статьи о глиобластоме, о последствиях химиотерапии и о средней продолжительности жизни больных в свете последних достижений в лечении глиобластомы.Но мало и этого: Пак стал ценить каждый день своей работы в больнице. Вместо того чтобы противопоставлять свои способности способностям коллег, он начал ценить их таланты. Пациенты перестали быть для него отвлеченными объектами приложения знаний: теперь он видел в них живых людей.Пак заметил, что коллеги стали относиться к нему не так, как раньше. Они перестали смотреть на него как на неизбежную неприятность и проявляли теперь необычную доброту, стали интересоваться делами его семьи, спрашивали, чем могут помочь. Радиолог, доктор Эдуардо Эрнандес, каждый раз пожимал ему руки и желал удачи перед тем, как выйти из помещения и включить излучатель. Наконец, персонал Челси его принял. Бывший все время чужаком, заболев, Сун Пак стал одним из них. И он высоко ценил это отношение, но не переставал удивляться: какие все же странные люди эти американцы.Пэт обняла мужа за талию, не скрывая своей любви. Это была новость в их отношениях. До болезни Пак никогда не разрешал жене приезжать к нему на работу, а за публичное проявление тепла и любви сделал бы ей суровый выговор. Но теперь он радовался ее близости. Ее маленькая рука, лежащая у него на поясе, успокаивала его и радовала.– Сейчас приедем домой – и ты поспишь.– Да.Они пошли к больничной стоянке.– Может быть, потом мы пойдем куда-нибудь поужинать? – предложил Сун. – Вдвоем.– Это будет романтическое свидание?Как давно они нигде не были вдвоем. Пак видел, что удивил жену до глубины души – она радовалась, как ребенок. Он ничего не ответил, но был счастлив, видя радость Пэт.Они сделали еще несколько шагов.– Ты не знаешь, где можно найти няню? – спросил Пак. Они никогда не оставляли детей под присмотром чужих людей. Отец Пака жил в Корее, родители и брат Пэт – в Нью-Джерси и в гости приезжали очень редко. На вечеринки к коллегам Паки всегда ходили с детьми, а корпоративные мероприятия Сун всегда посещал один.– Наверное, в квартале есть пожилые женщины, – предположила Пэт.– Вот и хорошо.– Но сегодня мы едва ли успеем кого-нибудь найти.– Я понимаю, – кивнул Пак. В самом деле, это было сомнительно.– Но мы поужинаем, как только найдем няню. Думаю, это будет скоро. И тогда… – Она теснее прижалась к мужу.– …мы пойдем на свидание! – договорил он. Больше всего на свете Сун боялся, что операция и облучение лишат его самого ценного его достояния – отточенного, добытого тяжким трудом знания. Но пока все было в порядке. Правда, скоро должен был начаться месячный курс химиотерапии, а она тоже не бог весть как полезна для мозга. Пэт подбадривала его, каждый раз приговаривая: «Не надо спешить» или «Будем продвигаться вперед шаг за шагом». Он слушался. Мало того, он перестал читать журнальные статьи о глиобластоме, о последствиях химиотерапии и о средней продолжительности жизни больных в свете последних достижений в лечении глиобластомы. Но мало и этого: Пак стал ценить каждый день своей работы в больнице. Вместо того чтобы противопоставлять свои способности способностям коллег, он начал ценить их таланты. Пациенты перестали быть для него отвлеченными объектами приложения знаний: теперь он видел в них живых людей. Пак заметил, что коллеги стали относиться к нему не так, как раньше. Они перестали смотреть на него как на неизбежную неприятность и проявляли теперь необычную доброту, стали интересоваться делами его семьи, спрашивали, чем могут помочь. Радиолог, доктор Эдуардо Эрнандес, каждый раз пожимал ему руки и желал удачи перед тем, как выйти из помещения и включить излучатель. Наконец, персонал Челси его принял. Бывший все время чужаком, заболев, Сун Пак стал одним из них. И он высоко ценил это отношение, но не переставал удивляться: какие все же странные люди эти американцы. Пэт обняла мужа за талию, не скрывая своей любви. Это была новость в их отношениях. До болезни Пак никогда не разрешал жене приезжать к нему на работу, а за публичное проявление тепла и любви сделал бы ей суровый выговор. Но теперь он радовался ее близости. Ее маленькая рука, лежащая у него на поясе, успокаивала его и радовала. – Сейчас приедем домой – и ты поспишь. – Да. Они пошли к больничной стоянке. – Может быть, потом мы пойдем куда-нибудь поужинать? – предложил Сун. – Вдвоем. – Это будет романтическое свидание? Как давно они нигде не были вдвоем. Пак видел, что удивил жену до глубины души – она радовалась, как ребенок. Он ничего не ответил, но был счастлив, видя радость Пэт. Они сделали еще несколько шагов. – Ты не знаешь, где можно найти няню? – спросил Пак. Они никогда не оставляли детей под присмотром чужих людей. Отец Пака жил в Корее, родители и брат Пэт – в Нью-Джерси и в гости приезжали очень редко. На вечеринки к коллегам Паки всегда ходили с детьми, а корпоративные мероприятия Сун всегда посещал один. – Наверное, в квартале есть пожилые женщины, – предположила Пэт. – Вот и хорошо. – Но сегодня мы едва ли успеем кого-нибудь найти. – Я понимаю, – кивнул Пак. В самом деле, это было сомнительно. – Но мы поужинаем, как только найдем няню. Думаю, это будет скоро. И тогда… – Она теснее прижалась к мужу. Глава 33 Вместо того чтобы сесть в самолет, летевший в Мичиган, и вовремя успеть на конференцию, Тай взял билеты на рейсы от Майами до Хьюстона и из Хьюстона до Феникса. Приземлившись в международном аэропорту «Скай-Харбор», он взял напрокат машину и по шоссе 87 доехал до левого поворота на Фаунтин-Хиллс. За все время работы в больнице Тай не пропустил ни одной утренней конференции в понедельник. Иногда это складывалось случайно. Конференции проводились не каждую неделю. Например, когда он отдыхал в Италии или в южной Калифорнии, то планировал отпуска так, чтобы попасть в промежутки между конференциями. Когда однажды летом Тай арендовал на пару недель хижину на полуострове Верхнем, он все же съездил на конференцию, а потом вернулся обратно. Как-то раз, побывав на свадьбе у друга в Филадельфии, он всю ночь летел на своем чудо-мотоцикле, чтобы к шести утра успеть на разбор. Однажды он даже явился в комнату 311 после того, как всю ночь оперировал больную с черепом, расколотым в результате удара о ветровое стекло машины. Он свернул к поселку, стоявшему на склоне холма, и остановил автомобиль перед оштукатуренным домом из необожженного кирпича с площадкой на крыше двухместного гаража. Окно гостиной, составленное из квадратиков стекла, было закрыто. С площадки над гаражом открывался вид на черепичные крыши стоявших в долине домов и на высившиеся в отдалении горы. Несмотря на позднюю осень, было жарко, градусов тридцать пять. Машину сестры он не увидел, но решил, что она в гараже. Он слышал истории о том, что машины на такой жаре накалялись так, что водителям приходилось использовать кухонные держалки, чтобы не обжечься о руль. Наверное, это городские байки, но кто знает… Выйдя из машины, Тай постучал в дверь. Кейт, сестра, открыла так быстро, что последний удар Тая пришелся в пустоту. Брат и сестра мгновение смотрели друг на друга, а потом крепко обнялись. В доме все было в полном порядке. Так чисто, что никто бы не подумал, что здесь живут двое детей дошкольного возраста. Правда, если присмотреться, то можно было заметить обложенные поролоном углы столов и прикрытые заглушками штепсельные розетки. Кейт внимательно и даже, пожалуй, озабоченно смотрела, как Тай прошел в комнату и плюхнулся на диван. Казалось, она была не совсем уверена, что этот нежданный гость действительно ее старший брат. Она поставила у дивана стул и села рядом: – Тай, что случилось? – Знаешь, я бы не стал отрывать у тебя время, если бы это было не так важно. – Я вполне могу посвятить день моему Большому Брату. Так что произошло? Ты меня пугаешь. – Суть я написал тебе в письме. Никак не могу с себя это стряхнуть. – Ему было трудно говорить. Кейт взяла брата за руку. Это простое и нежное движение открыло шлюзы. Кейт была единственным в мире человеком, знавшим Тая. Единственным человеком, который понимал и любил его – безусловно и самозабвенно. Тай зарыдал, как ребенок. Горе выплеснулось из глубин души, словно ее прикосновение выпустило его на волю. Кейт подалась вперед и положила руку на его плечо. Он оплакивал не только Квинна Макдэниела и судьбу Эллисон. Он скорбел по брату Теду и сестре Кристине. Плотина, сдерживавшая чувства, рухнула, горе вырвалось наружу. – Тай, все хорошо. Что бы ни случилось, все хорошо. Ты хороший врач. Ты выдающийся врач. – Но это не должно было случиться, – сквозь слезы выдавил из себя Тай. – Это не должно было случиться. – Он тупо уставился на индейский коврик, лежавший перед диваном. – Тай, все в порядке, все хорошо, не отчаивайся. – После того как умер Тед, после того как застрелили Кристину, я поклялся себе, что стану настоящим врачом. Врачом, который может спасти таких больных, как Тед и Кристина, спасти всех, кого не смогли спасти другие. И тут вдруг этот мальчик, Кейт, я был тем человеком, который должен был его спасти. Но оказывается, я был создан для того… чтобы… случилось это.  – Он помолчал. – Это же нелепо, правда? – Он тяжело вздохнул. – Знаешь что? – сказала Кейт. – Ты прав. – Тай удивленно посмотрел на сестру. – Это и в самом деле нелепо. Кейт смотрела, как ее старший брат вытирает глаза. Один из лучших друзей Тая, собственно, его единственный друг, детский хирург-трансплантолог, несколько лет назад покончил с собой в канун Рождества. Он оставил предсмертную записку: «Для меня невыносима мысль о том, что я не смог спасти еще одного ребенка». Этот хирург спас тысячи детей, но помнил только тех, кто не выжил. Кейт хорошо знала эту историю. – Женщины всегда хотят встретить мужчину, способного заплакать. Но это желание пропадает, как только они видят плачущего мужчину, – сказал Тай. Кейт сочувственно улыбнулась брату. Он покачал головой и еще раз вытер глаза. – Я в ужасном состоянии и никак не могу из него выбраться. – Не говори глупостей. – Кейт встала и пошла на кухню. – Хочешь зеленого чая? Вслед за ней Тай вошел в маленькую кухоньку. Кейт поставила на плиту чайник и зажгла газ. – Ты же понимаешь, что смерть брата и сестры не могла пройти для нас бесследно. – Она была совершенно спокойна. – Наверное, поэтому я пошла на работу в страховую компанию. Мне хотелось понять, что такое риск, научиться его взвешивать. – Понимаю, – сказал Тай, он все еще приходил в себя после взрыва эмоций. – Знаешь, с точки зрения моей профессии мы – общество, занимающееся никчемным делом – взвешиванием рисков. – Что-что? – Например, мы чувствуем себя в большей безопасности за рулем автомобиля, чем на борту самолета, хотя на самом деле риск попасть в автомобильную аварию выше, чем риск погибнуть в авиационной катастрофе. Мы больше всего боимся рисков, связанных с человеческой деятельностью, например, мы опасаемся излучения сотовых телефонов больше, чем солнечной радиации, хотя она намного опаснее. Мы боимся, когда высока неопределенность риска. Мы боимся осознанного риска. Мы боимся незнакомого риска. – Вижу, что ты куда-то клонишь, но не понимаю куда. – Мы запрограммированы взвешивать риски как нечто определенное и ничего не можем с этим поделать. Чайник засвистел, Кейт налила кипяток в чашки и поставила их на стол: – Выпей. Ты всегда любил зеленый чай. Даже тогда, когда все находили его грубым, резким и вообще данью моде на восточный мистицизм. Кейт улыбнулась. – Спасибо, сестричка. Поглотил груду антиоксидантов. Теперь и я грубый и резкий… Я даже иногда медитирую. – Тай отхлебнул чай. – Ты начала что-то рассказывать о риске. – Да. Это имеет отношение к тому, что произошло с мальчиком. – С Квинном Макдэниелом. – Да, с Квинном Макдэниелом. Он вышвырнул твои актуарные таблицы в окно как ненужный хлам. Вдруг, совершенно внезапно, у здорового с виду мальчишки оказался высоченный риск умереть – даже при том, что его оперировал один из лучших в мире хирургов. Когда ведешь машину, ты не в состоянии ее полностью контролировать, даже если думаешь, что это не так. – Не уверен, что я тебя понимаю. Кейт отпила из чашки. Тай внимательно смотрел на сестру. Он почти физически видел, как работают шестеренки в ее голове. – Беды и неприятности случаются и с хорошими людьми. Такое бывает. Ты, при своей подготовке, при своей квалификации, сделал все, что мог, чтобы опрокинуть эту вероятность. Но все же беды случаются и с хорошими людьми. Даже если операцию им делает неподражаемый Тай Вильсон. Знаешь, старший брат, дело не в поисках раскаяния и не в попытках соизмерить хорошее и плохое в вещах. Так у тебя ничего не выйдет. – Так что же мне делать? – Тай, – Кейт присела рядом с ним на диван, – извлеки урок из своей ошибки и двигайся дальше. Это самое главное, что ты можешь и должен сделать. Вместе с Кейт Тай поехал в детский сад за ее дочками – Лидией и Лайзой. Обе сразу бросились обнимать дядю Тая. Кейт очистила апельсин и дала девочкам по половинке. – Ты переночуешь?– Нет. – Тай уже обдумал план дальнейших действий. Сейчас ему было намного легче, чем до приезда сюда.– Ты не создашь никаких проблем. Девочки будут просто счастливы, что дядя Тай останется ночевать. Увидишься с Генри, он прилетит поздно вечером.– Нет, я должен… – Тай умолк. Что он должен? Он предполагал, что после Феникса полетит в Мичиган, в больницу. Но надо ли?– Так что ты собираешься теперь делать? – спросила Кейт, словно прочитав его мысли. – Поедешь домой? Вернешься в больницу?– Не знаю, еще не решил.Тай обнял сестру, по очереди подбросил в воздух малышек и пошел к машине.– Передай Генри, мне жаль, что я его не застал. Но я скоро приеду еще раз.– Ты не приедешь, – усмехнулась Кейт. – Но все равно он тебя почему-то любит.Тай выехал на дорогу и повернул к Фениксу. В сторону аэропорта. Увидев бензоколонку, решил заправиться. Нужно было потянуть время, чтобы еще раз все обдумать. – Ты переночуешь? – Нет. – Тай уже обдумал план дальнейших действий. Сейчас ему было намного легче, чем до приезда сюда. – Ты не создашь никаких проблем. Девочки будут просто счастливы, что дядя Тай останется ночевать. Увидишься с Генри, он прилетит поздно вечером. – Нет, я должен… – Тай умолк. Что он должен? Он предполагал, что после Феникса полетит в Мичиган, в больницу. Но надо ли? – Так что ты собираешься теперь делать? – спросила Кейт, словно прочитав его мысли. – Поедешь домой? Вернешься в больницу? – Не знаю, еще не решил. Тай обнял сестру, по очереди подбросил в воздух малышек и пошел к машине. – Передай Генри, мне жаль, что я его не застал. Но я скоро приеду еще раз. – Ты не приедешь, – усмехнулась Кейт. – Но все равно он тебя почему-то любит. Глава 34 Когда его сын судорожно закашлял, натужно вздохнул, покатился по полу и умер, Виллануэва был потрясен. Его сын, его Ник, на сцене. Выступает, как настоящий актер. Неужели это тот самый фрукт, который вечно лежит на диване, а если что-то говорит, то бормочет так, что ничего не поймешь? Но вот он, в гриме, на сцене – играет роль. Виллануэва сейчас испытывал гордость не меньшую, чем если бы увидел сына в составе футбольной команды, завоевавшей чемпионский титул. Джордж знал, что такое восторг толпы, он пережил этот экстаз, а теперь его пережил Ник. И Виллануэву ничуть не волновало, что парень дебютировал в крошечной роли в самодеятельном школьном спектакле, по сценарию, написанному детьми и ими же поставленному. Теперь он видел своего сына с другой стороны, видел, что этот тощий молчаливый – как будто он немой – мальчишка может не только часами смотреть телевизор и играть в видеоигры. Всего какой-нибудь час назад Джордж думал, что его сын – неисправимый и безнадежный неудачник, малыш, потерявшийся в коконе своего виртуального мира, ребенок, чьи руки постоянно жмут кнопки на игровом пульте. Неужели это тот самый подросток, который все время смотрел в пол и мямлил что-то нечленораздельное, когда отец пытался с ним поговорить? Увидев Ника на сцене, Эль-Гато просто лопался от гордости. Он едва сдерживался, чтобы не хлопнуть по плечу сидевшего рядом родителя и крикнуть: «Это мой парень только что умер на сцене!» Но сильнее гордости было ощущение, будто он сбросил с плеч какой-то груз. Только теперь Джордж осознал, как угнетало его сомнение в том, что сын сумеет найти в мире свое место. Когда он увидел, каков его Ник на сцене, этот страх рассеялся. Ну, почти рассеялся. Может быть, все будет не так уж плохо в жизни Ника? Может быть, мальчик окончит колледж. Может быть, он найдет работу. Может быть – Джордж свято в это верил, – может быть, его сын найдет подругу, полюбит ее и женится. Выступление Ника стало той нитью, которая, как сильно надеялся Виллануэва, станет первой нитью ткани счастливой и – пусть даже сам Джордж ненавидел это слово – нормальной жизни. И что плохого в том, что он, кто знает, станет театральным актером, а не спортсменом. Виллануэве было все равно. Каждый ребенок должен найти в жизни свое место. Может быть, Ник не станет одним из тех, кто чуть не до старости сидит на заднице, ждет чуда и ест родительский хлеб. Надежды Виллануэвы в отношении сына сильно пошатнулись после того, как не получилось сделать из него футболиста. Сейчас Джорджа уже не волновало, что его сын не интересуется спортом и его качает от ветра. Если он смог сыграть в пьесе, то, наверное, есть и другие таланты, прячущиеся под неуклюжей оболочкой застенчивого подростка. Через полчаса после сцены, в которой умер Ник, не дождавшись, когда опустят бархатный занавес, Виллануэва вскочил с места и неистово зааплодировал. Другие родители присоединились к нему, устроив актерам настоящую овацию. «Они радуются за моего сына», – подумал он. Только через несколько секунд пришлось признать, что, наверное, они хлопают и своим детям тоже. Но это было ему безразлично. Он сунул в рот два толстых, как сосиски, пальца и засвистел. Актеры по очереди выходили на сцену кланяться публике. Ник вышел в первой группке, сложил руки на груди и поклонился. Виллануэва завопил: «Браво!» – и снова засвистел, на этот раз поймав взгляд Ника. Сын улыбнулся и отвел глаза. Виллануэва смутно помнил, что Ник спрашивал, стоит ли ему пробоваться на эту роль. Джордж тогда подбодрил его, но в глубине души был убежден, что никакой роли сын не получит, хотя и думал, что парню будет невредно оторвать зад от дивана хотя бы на то время, которое потребуется для пробы. Виллануэва не знал, что за этим последует, но все же это лучше, чем вообще ничего не делать – по крайней мере ничего, что требовало бы общения с людьми. Ник так и не сказал отцу, что попытал счастья, как и не сказал, что ему дали роль. Бывшая позвонила и сообщила о спектакле только потому, что сама не смогла на него пойти. Она не сказала почему, а Джордж не стал спрашивать. Несмотря на то что сама мысль о том, чтобы провести с ней вечер, была хуже мысли о предстоящем визите к стоматологу, ему до сих пор не хотелось представлять ее с другим мужчиной. Ник встретил отца в вестибюле. Они стояли в толпе других «актеров», их родителей и друзей. Ник изо всех сил пытался сдержать довольную улыбку, стараясь выглядеть солидным и невозмутимым. «Кто знает? – подумалось Виллануэве. – Может быть, теперь мальчишка встряхнется». Ник стер с лица почти весь грим, остались только небольшие пятна за ушами и на висках. Виллануэва облапил его, едва не задушив в своих медвежьих объятиях. – Папа! – С одной стороны, Ник волновался, но с другой – был страшно доволен. – Отличная работа, Ник. Нам с тобой надо отметить это дело. – Хорошо, – сдержанно произнес Ник. – Ты был просто великолепен! – Спасибо, папа! Они протиснулись сквозь толпу родителей и детей и через двойные двери вышли на улицу. Когда они спустились с крыльца и подошли к парковке, Виллануэва остановился. – Ник, я забыл тебя спросить. Ты почувствовал публику? Ты ощутил ее энергию? Ник удивленно посмотрел на Джорджа. Надо же, оказывается, старик в курсе. – Да, папа, почувствовал. – Здорово, правда? – Да. Они снова зашагали к машине. Ник искоса посмотрел на отца и улыбнулся, хотя изо всех сил пытался погасить улыбку. Когда Виллануэва положил руку ему на плечо, сын даже не попытался ее стряхнуть, не чувствуя, как обычно, смущения от такого открытого проявления чувств. Они миновали длинный ряд машин и подошли к «родстеру» Виллануэвы со складным верхом. Джордж чувствовал, что сын что-то недоговаривает. – Что-то не так, Ник? Что-нибудь случилось? – Мы хотим отметить спектакль с труппой. – Ник смущенно поморщился. – Ты меня не отвезешь? – Значит, мы с тобой отметим это дело в другой раз. – Обязательно, папа. – Обещаешь? – Да, – уверенно ответил Ник. – Ты великолепно выступил. – У меня была маленькая роль. – Все равно. – Джордж обнял сына за плечи. – Спасибо. Виллануэва втиснул свое огромное тело на переднее сиденье, став еще больше похожим на Фреда Флинтстоуна. Ник сел рядом. – Куда ехать, сынок? Глава 35 Тай расстегивал пуговицы ее шелковой блузки – медленно, одну за другой, наслаждаясь моментом и нарастающим волнением. Он не помнил, как приехал домой, как оказался в своем пентхаусе с витражными окнами. Она сама предложила свидание, позвонив, когда он был на бензоколонке в Фениксе. Увидев, что звонок от Тины, он сразу понял, что вернется в Мичиган. Все аморфные, смутные мысли о том, что он будет делать дальше, мгновенно испарились. Когда он открыл дверь, она бросилась к нему на шею и поцеловала в губы, положив руку ему на бедро. Ее голодный, жадный поцелуй поразил Тая, лишил рассудка – во всяком случае, в тот момент. Он не ожидал этого. Но, оправившись от удивления, порывисто притянул Тину к себе. Когда она принялась стягивать с него футболку, он уже не соображал, правильно поступает или нет. Тай снял с Тины лифчик и, прижав ее к себе, повалился спиной на диван в гостиной. После всех мук и сомнений, снедавших его все предыдущие недели, он позволил поглотить себя вселенной, состоявшей из ее лица и прижавшегося к нему тела. Пока они целовались, Таем владела только одна мысль: Тина, ее красота сводят его с ума. Он понимал, что это клише, но это была правда. Он был зачарован ее красотой, ослеплен ею. То, что она замужем, то, что она коллега и друг, – все эти мысли придут позже, он это знал. Но сейчас он скользнул руками по ее талии и растворился в ней. Тина ушла из квартиры Тая перед рассветом. Он еще спал, и она оделась и вышла из дома, не разбудив его. Пока Тина ехала домой, страсть ночи уступила место не только усталости, но и гнетущему чувству сожаления. Тина всегда гордилась своей способностью поступать правильно даже в тех ситуациях, когда многие были не на ее стороне. Она защищала Мишель Робидо не столько потому, что действительно верила, что из девушки получится хороший хирург, сколько потому, что они работали в базовой больнице, а задача такой больницы учить, а не наказывать старающихся изо всех сил молодых врачей.Когда Тина сама была резидентом, у нее вышел конфликт с наставником, величественным Джеральдом Эспозито, который написал на нее докладную: она сказала больному, что существуют и другие методы лечения, помимо того, о котором говорил ему доктор Эспозито. Тине передали, что на следующий день ей надлежит в час дня явиться в кабинет руководителя резидентуры. Буквально дрожа от страха, уверенная в скором конце своей медицинской карьеры, Тина точно в назначенный час постучала в кабинет доктора Барроу. Когда она села, доктор Барроу взял со стола докладную с рассказом о ее прегрешении.– Знаете, что я об этом думаю? – спросил он и, не дождавшись ответа, порвал докладную пополам и выбросил в мусорную корзину.Тина машинально проследила взглядом за полетом обрывков, а потом взглянула на шефа. Он вскинул брови, видя, как она поражена нарушением правил, происшедшим на ее глазах.– Я нисколько не тревожусь за ваше будущее, – сказал он. – Из вас выйдет прекрасный врач. Идите и работайте.Тина не знала, что сказать, и поэтому не сказала ничего. Возвращаясь по узкой дорожке из административного кирпичного здания в больницу, она сначала смеялась, а потом плакала, не веря своему везению.Что бы подумал о ней доктор Барроу теперь? Она бросила Мишель в беде. Она позволила больнице вышвырнуть Мишель, когда надо было принести молодого врача в жертву юридическому Молоху. И сама она позволила себе пасть, эгоистично изменив супружеским клятвам, чувству собственного достоинства и дружбе с Таем.Когда она вернулась домой, Марк спал, но поднял голову от подушки и внимательно посмотрел на жену, скользнувшую под одеяло. Взгляд этот был пустым и безразличным.– Прости, – сказала Тина. – У меня была срочная операция.Марк не ответил. Он еще несколько мгновений смотрел на нее. Неподвижное, как маска, лицо его действовало ей на нервы, лишало последних сил. Трещина в их браке появилась не сегодня, а где-то около года назад или немного больше. Они оба хорошо это понимали, но не говорили о том, как их душевная близость постепенно выродилась в бесконечные бескровные столкновения, пустые споры о том, кому забирать девочек из балетной студии, кому идти в магазин и кому вызывать водопроводчика. Но ни один из них не произносил вслух, что их брак умирает. Сказать это вслух значило признать реальность этого умирания, и тогда с этим пришлось бы что-то делать. До сегодняшнего дня ни у кого из них не хватало ни желания, ни сил сделать это первым.Теперь, глядя на ничего не выражающее лицо мужа, всматриваясь в его мертвые глаза, Тина ощутила такой страх, что едва не вздрогнула. Она испугалась, что он заговорит об этом сейчас, когда она устала и особенно чувствует свою вину. Когда она и в самом деле виновата. Но Марк повернулся на другой бок и тут же уснул. Дыхание его стало ровным и спокойным.Несмотря на усталость, Тина лежала без сна, не чувствуя онемевших рук. Она снова и снова анализировала взгляд Марка. Подозревает ли он ее? Заметил ли, что она буквально излучает жар недавнего секса? Марк давно не видел ее такой. Тина напряглась и вспомнила, что было это до рождения второго ребенка. Зачатие младенца номер три произошло случайно – слишком много было выпито вина, – по иронии судьбы это произошло на вечеринке в больнице.Осторожно, чтобы не разбудить мужа, Тина принялась устраиваться на подушке, вспомнив, что Тай говорил по поводу статьи о двухстах причинах занятий сексом. Большинство этих причин было связано с сублимацией власти и с самооценкой. Интересно, к какой категории отнести сегодняшнюю ночь с Таем? В последнее время, встречая его в больнице, она видела, что в выражении его лица появилось что-то необычное, какая-то нехарактерная для него уязвимость.Часы с Таем были сладки, как сон, как мечта, и Тина хотела этой близости. Теперь же, когда в предрассветной мгле с улицы начал доноситься рокот машин с шоссе, проходившего неподалеку, она недоумевала: о чем она вообще думала? Чего надеялась достичь? Теперь ей было стыдно. Она снова нарушила клятвы. Пусть даже они уже давно стали пустым звуком. Риджуэи не нарушают клятв. Они не бросают слов на ветер. От осознания своего предательства Тина ощутила противную пустоту в животе.Когда, став подростком, Тина начала ходить на свидания, отец всегда говорил ей: «Помни, кто ты». Она всерьез воспринимала это напутствие. И никогда не участвовала в забавах товарищей по летнему лагерю в Эдгартауне, которые покупали у какого-то повара марихуану. Она никогда не пользовалась подложными картами, чтобы покупать пиво, водку, текилу и прочие «взрослые» удовольствия в продуктовых магазинах. Нет, она не была такой уж занудой. Она ходила вместе со всеми на гулянья, но всегда уходила до того, как гормоны и алкоголь упрощали отношение к сексу. Напутствие отца звучало в ее ушах, когда она схватила за руку своего приятеля, попытавшегося расстегнуть ее джинсы на заднем сиденье отцовской «БМВ». У ее отца была еще одна любимая поговорка: «Никогда не делай того, о чем тебе было бы стыдно читать в утренних газетах».Тина повернулась спиной к мужу, но, несмотря на свинцовую усталость, сон так и не шел к ней. Она представила себе заголовки газет, кричавшие о ее ночном грехе: «Уважаемая женщина-врач уличена в супружеской неверности» или «Замужняя мать троих детей соблазнила врача». Она полежала еще несколько минут. Мысли бурлили, не давая покоя. Решив, что лежать больше не имеет смысла, она встала, пошла на кухню и включила кофе-машину. За деревьями их маленького садика начал алеть небосклон.Когда в машине забурлил кофе, Тина вспомнила один эпизод из детства. Ей было тогда лет пять или шесть. Они с братом и родителями поехали на Дюкскую сельскохозяйственную ярмарку. Это было в разгар лета. Ярмарка проходила на Мартас-Винъярд. Бродя среди лоскутных одеял, пирогов и разных поделок в старом здании Грендж-Холла, Тина отстала от семьи и потерялась. Она вышла на улицу, думая, что брат и родители ее обогнали. В панике она заметалась среди толпы по двору между кучами глины и соломы. Начало темнеть. Неподалеку Тина увидела девочку своего возраста, тянувшую из стакана лимонный сок, смешанный с водой и сахаром. Впадая в панику, она продолжала ходить в толпе. Оказавшись в длинном проходе с праздничными аттракционами, Тина засмотрелась на игру с дротиками. Надо было попасть дротиком в воздушный шарик и получить в награду мягкую игрушку. Дротики были по три разложены на барьере, а на стене висели на гвоздях игрушки, среди которых болтался воздушный шар, в который надо было попасть. Человек, стоявший за барьером, наклонился к Тине. Она увидела прямо перед собой его обветренное загорелое лицо.– Ты потерялась? – насмешливо спросил он.Тина отпрянула, поморщившись от резкого табачного запаха, повернулась и с бьющимся от страха сердцем побежала прочь, но тут же столкнулась с каким-то мальчиком-подростком.– Осторожнее! – крикнул он.Тина огляделась. Стало совсем темно. Впереди в мелькании огней виднелся какой-то аттракцион с кувыркавшимися и падавшими кабинками, откуда доносились истошные детские вопли. Посетители праздно бродили среди ярких огней, освещавших ларьки, карусели и горки. Ей вдруг показалось, что она никогда в жизни не увидит свою семью. На глаза навернулись слезы, ей стало страшно. Она остановилась и начала разглядывать проходивших мимо людей.Именно в этот момент она услышала переливчатый, мелодичный и причудливый свист. Так свистел только ее отец, когда на пляже звал к себе заигравшихся в воде детей. Она бросилась на свист и через секунду обнимала ноги отца.– Папка!– Привет, мартышка!Тина всегда знала, что отец выручит ее в любой ситуации, на него можно было положиться как на каменную стену. Она обожала его. И сейчас она сняла трубку и набрала номер. Отец ответил после первого же гудка.– Привет, пап.– Привет, Тина. Вот не думал, что ученые доктора встают в такую рань. – Он любил поддеть дочь, работавшую в именитой базовой больнице, но в самом этом поддразнивании явно слышалась гордость за успехи своей любимицы. Впрочем, отец и сам сделал карьеру в крупной больнице. Практику своего отца в Вермонте принял уже на седьмом десятке.– Захотелось узнать, что там у вас происходит.– У нас происходит первый снегопад. Целое событие – сломанные ребра, сердечные приступы, растянутые связки. Но зато красиво. Чем же ты занята в такой ранний час?– Ничем, просто захотела узнать, как у тебя дела.– В любой момент, как только ты захочешь помочь своему старику, я готов поменять табличку на двери. Как тебе «Риджуэй и Риджуэй. Традиции врачевания».– Заманчиво звучит.– Я серьезно, мартышка. Приезжай. В любое время.– Спасибо, пап.Тина попрощалась, положила трубку и явственно представила, как отец в вермонтской глуши принимает больных и ездит на вызовы, совмещая в одном лице акушера, гинеколога, врача общей практики, уролога, онколога и прочих специалистов. Она всегда восхищалась деревенскими врачами, которые в критических ситуациях могли положиться только на свои знания и опыт.Интересно, как бы отец отнесся к тому, если б она уволилась из Челси? Тина рассердилась на себя за этот вечный вопрос. Отец всегда был для нее непререкаемым авторитетом. Она восхищалась им, но отдавала себе отчет в том, какое влияние он всю жизнь на нее оказывал. Когда брат не оправдал надежд и не стал врачом, семья решила, что Тина станет доктором и сделает в медицине научную карьеру. Несомненно, специальность она выбрала сама, но все остальное было предопределено. Об этом она думала, когда услышала, что проснулись дети. Тина всегда гордилась своей способностью поступать правильно даже в тех ситуациях, когда многие были не на ее стороне. Она защищала Мишель Робидо не столько потому, что действительно верила, что из девушки получится хороший хирург, сколько потому, что они работали в базовой больнице, а задача такой больницы учить, а не наказывать старающихся изо всех сил молодых врачей. Когда Тина сама была резидентом, у нее вышел конфликт с наставником, величественным Джеральдом Эспозито, который написал на нее докладную: она сказала больному, что существуют и другие методы лечения, помимо того, о котором говорил ему доктор Эспозито. Тине передали, что на следующий день ей надлежит в час дня явиться в кабинет руководителя резидентуры. Буквально дрожа от страха, уверенная в скором конце своей медицинской карьеры, Тина точно в назначенный час постучала в кабинет доктора Барроу. Когда она села, доктор Барроу взял со стола докладную с рассказом о ее прегрешении. – Знаете, что я об этом думаю? – спросил он и, не дождавшись ответа, порвал докладную пополам и выбросил в мусорную корзину. Тина машинально проследила взглядом за полетом обрывков, а потом взглянула на шефа. Он вскинул брови, видя, как она поражена нарушением правил, происшедшим на ее глазах. – Я нисколько не тревожусь за ваше будущее, – сказал он. – Из вас выйдет прекрасный врач. Идите и работайте. Тина не знала, что сказать, и поэтому не сказала ничего. Возвращаясь по узкой дорожке из административного кирпичного здания в больницу, она сначала смеялась, а потом плакала, не веря своему везению. Что бы подумал о ней доктор Барроу теперь? Она бросила Мишель в беде. Она позволила больнице вышвырнуть Мишель, когда надо было принести молодого врача в жертву юридическому Молоху. И сама она позволила себе пасть, эгоистично изменив супружеским клятвам, чувству собственного достоинства и дружбе с Таем. Когда она вернулась домой, Марк спал, но поднял голову от подушки и внимательно посмотрел на жену, скользнувшую под одеяло. Взгляд этот был пустым и безразличным. – Прости, – сказала Тина. – У меня была срочная операция. Марк не ответил. Он еще несколько мгновений смотрел на нее. Неподвижное, как маска, лицо его действовало ей на нервы, лишало последних сил. Трещина в их браке появилась не сегодня, а где-то около года назад или немного больше. Они оба хорошо это понимали, но не говорили о том, как их душевная близость постепенно выродилась в бесконечные бескровные столкновения, пустые споры о том, кому забирать девочек из балетной студии, кому идти в магазин и кому вызывать водопроводчика. Но ни один из них не произносил вслух, что их брак умирает. Сказать это вслух значило признать реальность этого умирания, и тогда с этим пришлось бы что-то делать. До сегодняшнего дня ни у кого из них не хватало ни желания, ни сил сделать это первым. Теперь, глядя на ничего не выражающее лицо мужа, всматриваясь в его мертвые глаза, Тина ощутила такой страх, что едва не вздрогнула. Она испугалась, что он заговорит об этом сейчас, когда она устала и особенно чувствует свою вину. Когда она и в самом деле виновата. Но Марк повернулся на другой бок и тут же уснул. Дыхание его стало ровным и спокойным. Несмотря на усталость, Тина лежала без сна, не чувствуя онемевших рук. Она снова и снова анализировала взгляд Марка. Подозревает ли он ее? Заметил ли, что она буквально излучает жар недавнего секса? Марк давно не видел ее такой. Тина напряглась и вспомнила, что было это до рождения второго ребенка. Зачатие младенца номер три произошло случайно – слишком много было выпито вина, – по иронии судьбы это произошло на вечеринке в больнице. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, Тина принялась устраиваться на подушке, вспомнив, что Тай говорил по поводу статьи о двухстах причинах занятий сексом. Большинство этих причин было связано с сублимацией власти и с самооценкой. Интересно, к какой категории отнести сегодняшнюю ночь с Таем? В последнее время, встречая его в больнице, она видела, что в выражении его лица появилось что-то необычное, какая-то нехарактерная для него уязвимость. Часы с Таем были сладки, как сон, как мечта, и Тина хотела этой близости. Теперь же, когда в предрассветной мгле с улицы начал доноситься рокот машин с шоссе, проходившего неподалеку, она недоумевала: о чем она вообще думала? Чего надеялась достичь? Теперь ей было стыдно. Она снова нарушила клятвы. Пусть даже они уже давно стали пустым звуком. Риджуэи не нарушают клятв. Они не бросают слов на ветер. От осознания своего предательства Тина ощутила противную пустоту в животе. Когда, став подростком, Тина начала ходить на свидания, отец всегда говорил ей: «Помни, кто ты». Она всерьез воспринимала это напутствие. И никогда не участвовала в забавах товарищей по летнему лагерю в Эдгартауне, которые покупали у какого-то повара марихуану. Она никогда не пользовалась подложными картами, чтобы покупать пиво, водку, текилу и прочие «взрослые» удовольствия в продуктовых магазинах. Нет, она не была такой уж занудой. Она ходила вместе со всеми на гулянья, но всегда уходила до того, как гормоны и алкоголь упрощали отношение к сексу. Напутствие отца звучало в ее ушах, когда она схватила за руку своего приятеля, попытавшегося расстегнуть ее джинсы на заднем сиденье отцовской «БМВ». У ее отца была еще одна любимая поговорка: «Никогда не делай того, о чем тебе было бы стыдно читать в утренних газетах». Тина повернулась спиной к мужу, но, несмотря на свинцовую усталость, сон так и не шел к ней. Она представила себе заголовки газет, кричавшие о ее ночном грехе: «Уважаемая женщина-врач уличена в супружеской неверности» или «Замужняя мать троих детей соблазнила врача». Она полежала еще несколько минут. Мысли бурлили, не давая покоя. Решив, что лежать больше не имеет смысла, она встала, пошла на кухню и включила кофе-машину. За деревьями их маленького садика начал алеть небосклон. Когда в машине забурлил кофе, Тина вспомнила один эпизод из детства. Ей было тогда лет пять или шесть. Они с братом и родителями поехали на Дюкскую сельскохозяйственную ярмарку. Это было в разгар лета. Ярмарка проходила на Мартас-Винъярд. Бродя среди лоскутных одеял, пирогов и разных поделок в старом здании Грендж-Холла, Тина отстала от семьи и потерялась. Она вышла на улицу, думая, что брат и родители ее обогнали. В панике она заметалась среди толпы по двору между кучами глины и соломы. Начало темнеть. Неподалеку Тина увидела девочку своего возраста, тянувшую из стакана лимонный сок, смешанный с водой и сахаром. Впадая в панику, она продолжала ходить в толпе. Оказавшись в длинном проходе с праздничными аттракционами, Тина засмотрелась на игру с дротиками. Надо было попасть дротиком в воздушный шарик и получить в награду мягкую игрушку. Дротики были по три разложены на барьере, а на стене висели на гвоздях игрушки, среди которых болтался воздушный шар, в который надо было попасть. Человек, стоявший за барьером, наклонился к Тине. Она увидела прямо перед собой его обветренное загорелое лицо. – Ты потерялась? – насмешливо спросил он. Тина отпрянула, поморщившись от резкого табачного запаха, повернулась и с бьющимся от страха сердцем побежала прочь, но тут же столкнулась с каким-то мальчиком-подростком. – Осторожнее! – крикнул он. Тина огляделась. Стало совсем темно. Впереди в мелькании огней виднелся какой-то аттракцион с кувыркавшимися и падавшими кабинками, откуда доносились истошные детские вопли. Посетители праздно бродили среди ярких огней, освещавших ларьки, карусели и горки. Ей вдруг показалось, что она никогда в жизни не увидит свою семью. На глаза навернулись слезы, ей стало страшно. Она остановилась и начала разглядывать проходивших мимо людей. Именно в этот момент она услышала переливчатый, мелодичный и причудливый свист. Так свистел только ее отец, когда на пляже звал к себе заигравшихся в воде детей. Она бросилась на свист и через секунду обнимала ноги отца. – Папка! – Привет, мартышка! Тина всегда знала, что отец выручит ее в любой ситуации, на него можно было положиться как на каменную стену. Она обожала его. И сейчас она сняла трубку и набрала номер. Отец ответил после первого же гудка. – Привет, пап. – Привет, Тина. Вот не думал, что ученые доктора встают в такую рань. – Он любил поддеть дочь, работавшую в именитой базовой больнице, но в самом этом поддразнивании явно слышалась гордость за успехи своей любимицы. Впрочем, отец и сам сделал карьеру в крупной больнице. Практику своего отца в Вермонте принял уже на седьмом десятке. – Захотелось узнать, что там у вас происходит. – У нас происходит первый снегопад. Целое событие – сломанные ребра, сердечные приступы, растянутые связки. Но зато красиво. Чем же ты занята в такой ранний час? – Ничем, просто захотела узнать, как у тебя дела. – В любой момент, как только ты захочешь помочь своему старику, я готов поменять табличку на двери. Как тебе «Риджуэй и Риджуэй. Традиции врачевания». – Заманчиво звучит. – Я серьезно, мартышка. Приезжай. В любое время. – Спасибо, пап. Тина попрощалась, положила трубку и явственно представила, как отец в вермонтской глуши принимает больных и ездит на вызовы, совмещая в одном лице акушера, гинеколога, врача общей практики, уролога, онколога и прочих специалистов. Она всегда восхищалась деревенскими врачами, которые в критических ситуациях могли положиться только на свои знания и опыт. Глава 36 В это время Хардинг Хутен стоял на заднем крыльце дома и внимательно прислушивался. Ничто не приводило его в такой душевный трепет, как утренний птичий хор. Он слушал пение кардиналов, плачущих горлиц, частый, как пулеметная очередь, стук дятла. А это кто – синешейка? Хутен получал неизъяснимое наслаждение от своего увлечения орнитологией, хотя времени на птиц у него было очень мало. Собственно, он мог позволить себе отвлечься только в эти предрассветные часы, когда просто слушал птиц, не видя их. Это увлечение началось у Хутена на первом курсе университета, когда один однокашник подошел к нему и спросил, не «птицелов» ли он. Хутен задумался, пытаясь вспомнить, как звали того парня. Он и сам был похож на аиста. Как же, черт, его звали? Хутен напрягся. В последнее время он все чаще стал забывать имена, адреса, прежние события. В такие моменты он бросал все и старался вспомнить. И в конце концов нейронные связи в мозге срабатывали, он вспоминал нужную вещь, но с каждым годом это становилось все труднее. И вот он явственно представил себе своего бывшего сокурсника – высоченный как каланча, шести футов шести дюймов ростом, в джинсах и в джинсовой же рубашке. В таком наряде он щеголял всегда, когда не был на лекции или в клинике. Хутен вспомнил, как этот парень, склонившись к больному, внимательно слушал его, тщательно собирая анамнез. Выразительные глаза всегда блестели – то ли от слез, то ли от внутренней радости. Он воплощал собой сострадание и сочувствие. Поражало его умение вести себя с больными. Хутен окончательно вспомнил: Скотт! Да, того парня звали Клинтон Скотт. Хутен облегченно вздохнул: значит, он еще не очень стар. Однокурсники называли Клинтона Великим Скоттом, ибо больные поверяли ему свои самые темные тайны – алкоголизм, домашние неурядицы и даже сексуальные проблемы – за десятки лет до того, как словосочетание «эректильная дисфункция» зазвучало в коммерческой рекламе из уст атлетически сложенных мужчин со скорбными лицами. Хутен еще раз облегченно вздохнул. Клинтон Скотт. Больше всего на свете Хардинг Хутен страшился старческой потери памяти. Да, в то осеннее утро, в Верхнем Манхэттене, почти пятьдесят лет назад Клинтон Скотт спросил Хутена, не «птицелов» ли он. – Ты хочешь сказать, люблю ли я наблюдать птиц? – спросил в ответ Хутен. Он вырос в Кэмдене, в Мэне, и никогда не думал о птицах, если не считать чаек, которые на лету хватали все, что могли проглотить. Один его друг работал в киоске, где выпекали пончики и прочие деликатесы, и кормил остатками хвороста птиц, которые хватали их на лету и заглатывали частями, как ярмарочные шпагоглотатели – остро заточенные клинки. – Значит, нет, насколько я понимаю, – констатировал Скотт и протянул Хутену бинокль. – Пойдешь со мной? – Но это же Нью-Йорк. – Да, но здесь есть чудное место, называется Центральный парк. Правда, там надо быть на рассвете. Хутен страшно устал, заучивая топографию костей кисти, но энтузиазм Скотта был заразительным. С того утра Хутен стал завзятым «птицеловом». По утрам они со Скоттом ходили не в больницу, а в Центральный парк. Безмятежные часы наблюдения за певчими птицами снимали напряжение изнурительной рутины резидентуры. Скотт стал эндокринологом, а со временем занял пост ректора Медицинского университета Коста-Рики. Несомненно, на этот выбор повлиял тот факт, что в этой маленькой стране Центральной Америки обитает больше видов птиц, чем во всех Соединенных Штатах. А на последней встрече выпускников Хардинг Хутен узнал, что этот его единственный в жизни друг погиб в автомобильной катастрофе. Хутен закрыл глаза, различая в какофонии звуков отдельные голоса. Даже в темноте птицы умеют общаться друг с другом. Это было настоящее чудо природы, но сегодня орнитологический оркестр не успокоил Хутена. Душевный покой, который вселяло в него пение птиц, оказался сегодня недолгим. Он думал о запланированном на следующий понедельник клиническом разборе. Ужасающее отсутствие согласованности, едва не приведшее к гибели ребенка, не должно остаться без внимания. Молодые коллеги должны осознать и прочувствовать, что даже такие непреднамеренные упущения абсолютно недопустимы. Больной, умирающий в операционной, несмотря на героические усилия врачей, – это одно, но перекладывание на других ответственности вместо лечения на фоне ухудшающегося состояния ребенка – это совсем другое. Он не станет этого терпеть – до тех пор, пока он главный хирург больницы. Была у Хутена и еще одна забота. Марта хотела, чтобы он вышел на пенсию, проводил больше времени с ней, с детьми и внуками, ездил с ними на остров Макинак. Но если подвести итог, то что он оставляет в наследство? Как сохранить то, что он сумел сделать в Челси? Конечно, больница может заказать его портрет и повесить в коридоре отделения, может назвать его именем учебную часть, но какой она станет после его ухода? Хутен не жалел сил, проработав в больнице Челси тридцать с лишним лет. Став главным хирургом, он работал по тринадцать – четырнадцать часов в сутки. Он делал все, что было в его силах, чтобы оснастить больницу новейшей медицинской техникой, чтобы заставить хирургов вникать в мельчайшие детали и чтобы резиденты получили самую лучшую подготовку. Самое главное, он сумел организовать утренние разборы по понедельникам так, чтобы сделать всех хирургов на сто процентов надежными, чтобы они смогли извлечь из этих разборов максимальную пользу, учась на своих и чужих ошибках. Хутен сделал хирургию прозрачной, чего мало кому в мире удалось добиться. Но глаза его были печальны. Случай с этой девочкой показал, что, несмотря на все усилия, на все попытки улучшить работу, медицина все чаще оказывается в руках людей, склонных спихнуть ответственность на других врачей или на следующую смену – будь то от лени, усталости, неуверенности в своих силах или мечты о предстоящем ужине. По наблюдениям Хутена больные иногда не получали адекватной помощи. Врачи, сестры, лаборанты, фармацевты, психологи, социальные работники, санитары, чья согласованная работа превращала больницу из нагромождения корпусов в живой организм, все чаще подпадали под действие второго начала термодинамики – энтропии, возрастания неупорядоченности системы. «Между побуждением и делом черная ложится тень». Обязанность Хутена – бороться с тенью, с естественным стремлением к беспорядку, пассивности, неряшливости мышления, путям наименьшего сопротивления и небрежным и поверхностным умозаключениям. Хутен не хотел, чтобы с его уходом больница пришла в плачевное состояние. Как сделать, чтобы установленная им планка держалась бы и после него? В тусклом свете начавшегося дня он задумчиво посмотрел на самку кардинала. Ее оперение начинало принимать зеленовато-коричневатый оттенок. Если считать, что больница Челси – это совокупность работающих в ней индивидуальностей, то единственный способ сохранить прежние стандарты – это утвердить на его место человека, для которого самое важное – сохранение прежних высоких стандартов работы и оказания помощи. Человека, который сменит его на посту главного хирурга, не должна волновать дешевая популярность, он должен быть глух и к лести, и к запугиванию. В последние годы Хутен считал, что самая подходящая кандидатура – Бак Тирни. У Тирни обширные связи, а это может помочь больнице стать крупным лечебным центром, так как Тирни способен изыскать источники щедрого финансирования. Кроме того, самооценка Тирни настолько высока, что его не будет волновать, что думают о нем другие. Но недавно Хутен изменил свое мнение. В Сидни Саксене он разглядел упорство и твердое следование стандарту, а это делало ее самой подходящей кандидатурой. Она молода, ей еще нет сорока. Сам Хутен стал главным хирургом, сменив легендарного Джулиана Хофа, когда ему было около пятидесяти. Но Саксена отличается верным образом мыслей. Она сама стремится к совершенству и того же требует от окружающих. Она не поведется на приманку фальшивой медицины. Поставить ее сейчас на место главного хирурга – это значит на годы вперед сохранить верное направление в работе хирургической службы больницы. Теперь надо подумать о том, как преодолеть сопротивление таких людей, как генеральный директор Морган Смит, который будет изо всех сил проталкивать Тирни. Да и другие члены совета могут заупрямиться. Хутен не был наивным человеком и понимал, что против Саксены может выступить и «старая гвардия» больницы: для них она слишком молода, да и вообще она женщина. И все-таки Хутен понимал, что это самая подходящая кандидатура, что Сидни больше, чем кто-либо, годится для такой работы. Глава 37 Тай шел по коридорам больницы, чувствуя себя как с тяжкого похмелья. Он не пил, но нейроны мозга отказывались работать согласованным ансамблем. Он не мог сосредоточиться ни на чем больше чем на пару минут. Что с ним стало – с хирургом, привыкшим выполнять сложнейшие операции на мозге по восемь и более часов? Ему не давали жить муки совести: давила тяжесть смерти Квинна Макдэниела. Тай думал о мальчике все время, круглые сутки, если что-то не занимало его целиком. Он пытался избавиться от тяжести, внушая себе, что его преследует дух Квинна. Но и это не помогало. Он все время вспоминал, как Квинн смотрел на него в операционной, какое доверие было в глазах мальчика. И еще мать Квинна. Был ужин с ней, который тоже не принес облегчения. Тай и сам не понимал, чего хотел от этой женщины, но испытывал страшное желание снова ее увидеть. Но прежде чем ступить на ту же дорожку, он хотел понять, что заставляет его снова идти по ней. Не будет ли его присутствие сыпать соль на раны матери? И наконец, Тина. Она была другом, наперсницей. Ее поддержка позволяла ему держаться на плаву все предыдущие недели. Неизвестно, что бы с ним стало, если бы не она, если бы не свидания с ней. Эти встречи избавляли его от мыслей о Квинне хотя бы на те часы, что они были вместе. Но под разящей красотой – Тай хорошо это чувствовал – Тина тоже прятала тоску, желание бежать, скрыться, спрятаться от этой жизни хотя бы на мгновение. И это выбивало его из колеи. Она была замужней женщиной, и их связь могла эмоционально сильно ее ранить. У нее были муж и дети. Блуждая мыслями между этими нелегкими проблемами и не находя решения ни для одной из них, Тай поднимался по винтовой пожарной лестнице в свой кабинет в отделении нейрохирургии. Лифтом он пользовался редко. Он был настолько погружен в свои бессвязные мысли, что остановился, пытаясь понять, на каком этаже находится. До нейрохирургии было еще три этажа. Он снова начал подниматься, когда услышал, как на площадке этажом выше хлопнула дверь, и едва не столкнулся с Тиной Риджуэй. – Тай?! Доброе утро! – Тина? – Как ты себя чувствуешь? – Она стояла ступенькой выше, на площадке у аварийного выхода. В голосе ее звучала искренняя озабоченность. – Просто удивился. Не ожидал тебя здесь встретить. – Ты меня избегаешь? – Нет, совсем нет. Дело не в этом, – сказал Тай. – Просто я думал, что один хожу по этой лестнице. – Я по ней только спускаюсь, – призналась Тина. Несколько мгновений они стояли молча. Тай заметил в Тине какую-то перемену. Жесткий взгляд плохо гармонировал с классической красотой лица. – Тай, наше прошлое свидание было моей идеей, и я очень рада, что оно было, – тихо произнесла Тина. Голос гулко отдавался под потолком просторной лестничной площадки. – Я тоже, но… Тина подняла руку: – Дай мне договорить. Твоей вины в этом нет. Мне доставляли большую радость… – она запнулась, – наши с тобой… э… особые отношения. Но этого больше не будет. – Ты права. С моей стороны это было эгоистично – ведь ты замужем. Это плохая карма. Тина небрежно махнула рукой, отметая всякие мысли о карме: – Меня с некоторых пор не интересует карма. Раньше я думала, что карма поразит меня за мое постоянное везение. Я шла по жизни и ждала, что карма неизбежно меня настигнет. Потом родилась Эшли, и я поняла, что в нашей жизни может произойти всякое, но не за все в ней мы несем ответственность. Думать так – это эгоизм. – Тина говорила так, будто слова сами сыпались у нее изо рта. – У дочерей бывают церебральные параличи. Браки рушатся. Но думать, что над всем этим стоит божество с таблицей оценок… – Она усмехнулась. – Неприятности случаются… – …и у хороших людей, – закончил Тай. – Да, правильно. Время от времени, – продолжила Тина. – Меня больше не интересует, чего ждут от меня другие. До сих пор я делала то, что они хотели от меня. Теперь с этим покончено. Я буду жить так, чтобы гордиться своей жизнью. Теперь я буду верна только самой себе. Тая не обрадовало выражение решимости на лице Тины. Похоже, что она действительно сделала важный выбор. – Я могу чем-нибудь тебе помочь? – спросил он. – Ты и так много для меня сделал. – Она наклонилась и поцеловала его в лоб, потом сделала шаг и остановилась. – Тай, я знаю, что ты… – Она замялась, подыскивая подходящие слова. – Что ты сильно расстроился из-за мальчика, который умер у тебя на столе. Ты должен простить себя и продолжать работать. Больнице нужно твое мастерство. Пак в окружении группы врачей стоял у постели Джордана Малхуса. Сун проигнорировал совет Хардинга Хутена отдохнуть от работы, хотя и работал теперь по четыре часа в день, а не по четырнадцать, как до операции. Тяга его к медицине была так сильна, что он не представлял себе ничегонеделанья – а именно таковым казалось ему сидение дома. Шанс блеснуть на обходе был слишком велик, чтобы его упускать. Пак любил искус медицинских загадок, а случай с этим больным был настоящей загадкой. Проще говоря, случай Малхуса был настолько интересным, что его никак нельзя было пропустить. Пока он беседовал с врачами, больной полулежал в кровати и что-то чертил в блокноте с такой быстротой, словно за ним кто-то гнался. Те, кто стоял ближе всего к Малхусу, видели, что на белых страницах одно за другим появлялись изображения одного и того же предмета – уха. Все уши были выписаны с соблюдением всех необходимых анатомических пропорций, и в то же время каждый рисунок был абсолютно индивидуальным, не похожим на другие. Чуть поодаль стояли рядом Сидни Саксена и Билл Макманус. Издалека Сидни не могла различить, что рисует больной, и думала, что он просто нервничает, оказавшись в центре всеобщего внимания, и чертит в блокноте какие-то случайные каракули и фигурки.– Мистер Малхус, больной пятидесяти шести лет. В анамнезе практически ничего существенного. В прошлом у него были выявлены в мозге две аневризмы, которые были успешно клипированы. Контрольные ангиограммы без особенностей.Пак против воли вспомнил свои снимки с признаками зловещей опухоли, которая висела над ним дамокловым мечом, несмотря на то что пока все шло хорошо. Он тяжело вздохнул и продолжил:– С точки зрения нейрохирургии мистера Малхуса можно считать здоровым. Что касается психологического статуса, то это уже совсем другая история. До операции мистер Малхус работал сварщиком на машиностроительном заводе и изготовлял узлы и агрегаты для строительных машин, круизных лайнеров и тому подобного. Я говорил с его женой, и она сказала, что он никогда не проявлял интереса к живописи.– Я думал, что все эти художники – просто банда слабаков, – вставил слово Малхус.Пак не обратил внимания на его слова.– Из операционной мистер Малхус вышел охваченный манией к рисованию. Что еще интереснее, мистер Малхус рисовал исключительно уши. Он рисует их на стенах, на холсте, он рисует их сейчас.– Мы же должны слушать голоса. Мы все должны их слушать, – буднично произнес больной, не поднимая головы от блокнота. Собравшиеся врачи сгрудились вокруг кровати. Те, кто раньше не видел, что он рисует, теперь заулыбались и принялись переглядываться друг с другом.– Мистер Малхус очень мало спит. Иногда он забывает о еде.– Вы говорите, как моя жена, – добавил пациент с нотками раздражения в голосе. Несколько молодых врачей продолжали улыбаться, не сразу сообразив, что Малхус и не думает шутить.– Супруга мистера Малхуса ушла из дома.– Счастливого ей пути, – буркнул Малхус.– Я добавил к рассказу эту личную подробность, потому что она отражает…Ни на кого не глядя, Малхус сказал:– Она не понимает, что такое голоса.– Причина, по которой я включил это упоминание в свой рассказ, заключается в том, что супруга мистера Малхуса предложила ему принимать нейротропные средства, чтобы сгладить эти симптомы, – сказал Пак. – Я проконсультировался с доктором Джонсоном из неврологического отделения, и он согласился.Пак ухватился за спинку кровати и перевел дыхание. В последнее время он стал быстро уставать.– Почему он до сих пор ничего не принимает? – спросила Сидни.– Это помогло бы справиться с неврозом? – поинтересовался кто-то из врачей.– Я уже сказал, что проконсультировался с доктором Джонсоном, и мистеру Малхусу было предложено лечение, но он отказался принимать лекарства, – ответил Пак.– Надо слушать голоса, – еще раз наставительно произнес Малхус. – Вы что, этого не понимаете? Я должен помочь всем их услышать.– Очень красивые уши, – сказал Макманус, кивнув в сторону блокнота, заполненного ушами. Малхус наконец оторвался от своего творчества и поднял взгляд на обступивших его врачей. Он посмотрел на Макмануса. Взгляды их встретились. Малхус одарил врача таким испепеляющим взглядом, что Макманус отшатнулся, чтобы не обжечься.– Мистер Малхус являет собой случай внезапно пробудившихся односторонних способностей. В литературе описаны и другие подобные случаи. Многие мужчины и женщины после черепно-мозговых травм и других поражений мозга внезапно обретают способности к музыке, живописи и поэзии, к которым раньше не испытывали ни малейшего интереса. – Пак сделал паузу, чтобы отдышаться. Обход сильно утомил его. – Очевидно, на него обратили внимание искусствоведы и критики, потому что на следующей неделе в галерее Маркса состоится его индивидуальная выставка «Штрих гения».– Не там ли недавно была выставка заспиртованных коровьих эмбрионов? – спросил низенький лысый врач.– Мой брат-художник был готов убить устроителей той выставки, – буркнула себе под нос одна из врачей-резидентов.– Все это нас не касается, – решительно сказала Сидни. – Наша забота – благополучие наших пациентов и их хорошее самочувствие.– Не является ли это творчество частью благополучия мистера Малхуса? – спросил Макманус дружелюбным тоном. Он посмотрел на Сидни и улыбнулся.– Вы верно говорите, друг мой, – проворчал Малхус. Когда доктор Пак предложил Малхусу пройти повторную МРТ и задержаться на ночь, с тем чтобы завтра утром его продемонстрировали на большом обходе, Малхус согласился при условии, что его обеспечат бумагой и карандашами. Мало того, он поблагодарил Пака за операцию, которая подарила ему способность слышать голоса.– Значит, вы считаете нормальным, что он отказывается от еды? – спросила Сидни Макмануса. – Это нормально, что он игнорирует жену? Пока он беседовал с врачами, больной полулежал в кровати и что-то чертил в блокноте с такой быстротой, словно за ним кто-то гнался. Те, кто стоял ближе всего к Малхусу, видели, что на белых страницах одно за другим появлялись изображения одного и того же предмета – уха. Все уши были выписаны с соблюдением всех необходимых анатомических пропорций, и в то же время каждый рисунок был абсолютно индивидуальным, не похожим на другие. Чуть поодаль стояли рядом Сидни Саксена и Билл Макманус. Издалека Сидни не могла различить, что рисует больной, и думала, что он просто нервничает, оказавшись в центре всеобщего внимания, и чертит в блокноте какие-то случайные каракули и фигурки. – Мистер Малхус, больной пятидесяти шести лет. В анамнезе практически ничего существенного. В прошлом у него были выявлены в мозге две аневризмы, которые были успешно клипированы. Контрольные ангиограммы без особенностей. Пак против воли вспомнил свои снимки с признаками зловещей опухоли, которая висела над ним дамокловым мечом, несмотря на то что пока все шло хорошо. Он тяжело вздохнул и продолжил: – С точки зрения нейрохирургии мистера Малхуса можно считать здоровым. Что касается психологического статуса, то это уже совсем другая история. До операции мистер Малхус работал сварщиком на машиностроительном заводе и изготовлял узлы и агрегаты для строительных машин, круизных лайнеров и тому подобного. Я говорил с его женой, и она сказала, что он никогда не проявлял интереса к живописи. – Я думал, что все эти художники – просто банда слабаков, – вставил слово Малхус. Пак не обратил внимания на его слова. – Из операционной мистер Малхус вышел охваченный манией к рисованию. Что еще интереснее, мистер Малхус рисовал исключительно уши. Он рисует их на стенах, на холсте, он рисует их сейчас. – Мы же должны слушать голоса. Мы все должны их слушать, – буднично произнес больной, не поднимая головы от блокнота. Собравшиеся врачи сгрудились вокруг кровати. Те, кто раньше не видел, что он рисует, теперь заулыбались и принялись переглядываться друг с другом. – Мистер Малхус очень мало спит. Иногда он забывает о еде. – Вы говорите, как моя жена, – добавил пациент с нотками раздражения в голосе. Несколько молодых врачей продолжали улыбаться, не сразу сообразив, что Малхус и не думает шутить. – Супруга мистера Малхуса ушла из дома. – Счастливого ей пути, – буркнул Малхус. – Я добавил к рассказу эту личную подробность, потому что она отражает… Ни на кого не глядя, Малхус сказал: – Она не понимает, что такое голоса. – Причина, по которой я включил это упоминание в свой рассказ, заключается в том, что супруга мистера Малхуса предложила ему принимать нейротропные средства, чтобы сгладить эти симптомы, – сказал Пак. – Я проконсультировался с доктором Джонсоном из неврологического отделения, и он согласился. Пак ухватился за спинку кровати и перевел дыхание. В последнее время он стал быстро уставать. – Почему он до сих пор ничего не принимает? – спросила Сидни. – Это помогло бы справиться с неврозом? – поинтересовался кто-то из врачей. – Я уже сказал, что проконсультировался с доктором Джонсоном, и мистеру Малхусу было предложено лечение, но он отказался принимать лекарства, – ответил Пак. – Надо слушать голоса, – еще раз наставительно произнес Малхус. – Вы что, этого не понимаете? Я должен помочь всем их услышать. – Очень красивые уши, – сказал Макманус, кивнув в сторону блокнота, заполненного ушами. Малхус наконец оторвался от своего творчества и поднял взгляд на обступивших его врачей. Он посмотрел на Макмануса. Взгляды их встретились. Малхус одарил врача таким испепеляющим взглядом, что Макманус отшатнулся, чтобы не обжечься. – Мистер Малхус являет собой случай внезапно пробудившихся односторонних способностей. В литературе описаны и другие подобные случаи. Многие мужчины и женщины после черепно-мозговых травм и других поражений мозга внезапно обретают способности к музыке, живописи и поэзии, к которым раньше не испытывали ни малейшего интереса. – Пак сделал паузу, чтобы отдышаться. Обход сильно утомил его. – Очевидно, на него обратили внимание искусствоведы и критики, потому что на следующей неделе в галерее Маркса состоится его индивидуальная выставка «Штрих гения». – Не там ли недавно была выставка заспиртованных коровьих эмбрионов? – спросил низенький лысый врач. – Мой брат-художник был готов убить устроителей той выставки, – буркнула себе под нос одна из врачей-резидентов. – Все это нас не касается, – решительно сказала Сидни. – Наша забота – благополучие наших пациентов и их хорошее самочувствие. – Не является ли это творчество частью благополучия мистера Малхуса? – спросил Макманус дружелюбным тоном. Он посмотрел на Сидни и улыбнулся. – Вы верно говорите, друг мой, – проворчал Малхус. Когда доктор Пак предложил Малхусу пройти повторную МРТ и задержаться на ночь, с тем чтобы завтра утром его продемонстрировали на большом обходе, Малхус согласился при условии, что его обеспечат бумагой и карандашами. Мало того, он поблагодарил Пака за операцию, которая подарила ему способность слышать голоса. – Пусть эта жирная тварь убирается ко всем чертям. Эта скотина сказала, что отберет мои принадлежности, если я не буду есть. Сидни воззрилась на больного, но потом снова перевела взгляд на Макмануса: – И это вы называете здоровым поведением? Макманус пожал плечами: – Но выставка в галерее Маркса говорит о том, что этот человек востребован обществом. – Все остальное не имеет значения? Отказ от пищи? Асоциальное поведение? – раздраженно спросила Сидни скрипучим голосом. «Я веду себя как мегера, – подумалось ей. – Нарушаю профессиональную этику». Каждый раз, встречаясь с Макманусом, она почти теряла контроль над собой. Лицо ее вспыхнуло и покрылось ярким румянцем. Всякий раз она краснеет, сталкиваясь с этим Макманусом! – Если асоциальное поведение и стремление работать, пренебрегая едой, – это показание к назначению нейролептиков, то половине врачей надо назначить халдол, – криво усмехнувшись, возразил Макманус. Врачи рассмеялись. – Отлично, доктор Макманус, я снижу вам оценку за неадекватное лечение больных, – резко и серьезно сказала Сидни. Было видно, что Макманус растерялся от неожиданности. Мысленно Сидни была готова оторвать себе голову. Давно ли она стала такой с