V 0 – создание fb2 – (shum29)




НазваV 0 – создание fb2 – (shum29)
Сторінка4/5
Дата конвертації27.09.2014
Розмір1.64 Mb.
ТипДокументы
mir.zavantag.com > Медицина > Документы
1   2   3   4   5
<br /><span class="butback" onclick="goback(309154)">^</span> <span class="submenu-table" id="309154">СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ ОПЕКА</span><br />
Я сидела в кафетерии, ела тефтельку, как вдруг почувствовала нечто странное в задней части челюсти. Щека начала быстро напухать. Не успела я вернуться в отделение, как под ухом уже висела шишка величиной с теннисный мячик.

– Зуб мудрости, – объявила Валери.

Мы отправились к дантисту.

Его кабинет находился в административном здании, том самом, где давным-давно я ожидала того, чтобы разрешить себя здесь закрыть. Стоматолог был высокий, мрачный, не совсем умытый, у него были засохшие пятнышки крови на халате и кустистые усы. Когда он сунул палец мне в рот, я почувствовала вкус ушной серы.

Нарыв, – сообщил он. – Зуб нужно удалять.

– Нет! – воспротивилась я.

– Что нет? – спросил он, перебирая металлические инструменты.

– Нет. – Я поглядела на Валери. – Я не позволю его удалять.

Валери выглянула через окно.

– А нельзя ли пока что применить антибиотик? – спросила она у дантиста.

– Можно, – ответил тот и поглядел на меня.

Я оскалилась на него остатками всех собственных зубов.

– Ладно, – прибавил он.

Когда мы уже возвращались в отделение, Валери обратилась ко мне:

– То, что ты сделала, было очень разумным.

Давненько я уже не слыхала, чтобы хоть кто-нибудь так похвалил меня, назвав мои действия разумными.

– Этот тип был похож на чиряк, – объяснила я.

– Поначалу следует победить инфекцию, – бурчала себе под нос Валери, закрывая двойные двери, ведущие в наше отделение.

Под конец первого дня приема пенициллина теннисный шарик превратился в серый комочек. На следующий день серый комочек превратился в горошинку, зато на лице появилась сыпь. Вместе с нею появилась и высокая температура.

– Теперь уже ничего не поделаешь, – заявила Валери. – И больше уже никогда не принимай пенициллина, никогда.

– Я не пойду, – запротестовала я.

– Завтра я повезу тебя к своему дантисту в Бостон, – сказала на это Валери.

Все девицы были возбуждены. «Бостон!» Полли от волнения выгибала свои узкие ладони. «А во что ты оденешься?» «Ты могла бы сходить в кино, – предложила Джорджина, – и поесть попкорна». «Ты могла бы организовать мне маленькую порцию, – сообщила Лиза. – Возле магазина Джордана Марша всегда торчит такой паренек в синей бейсбольной шапочке…». «Ты могла бы выскочить из машины на красный свет и смыться», – перебила ее Цинтия. «Парня зовут Астро», – продолжала Лиза. Она была большей реалисткой, чем Цинтия, и знала, что я не смоюсь. «У него очень недорогой товар».

– Для всех я похожа на обезьяну, – заявила я. – Так что ни для кого ничего я сделать не смогу.

В такси я слишком нервничала, чтобы наслаждаться видами Бостона.

Откинься хорошо на спинку кресла и посчитай до десяти, – порекомендовал мне дантист.

Не успела я досчитать до четырех, как уже сидела выпрямившись, с дыркой, оставшейся после вырванного зуба.

– Где это? – спросила я.

Он поднял зажатый щипцами зуб, большой, окровавленный, остроконечный и какой-то поморщенный.

Только ведь я спрашивала про время. Когда мне вырывали зуб, я опередила саму себя. Я понятия не имела, что случилось с фрагментом времени, прошедшим между тем, как я откинулась на спинку кресла и выпрямилась. Дантист перенес меня в будущее.

– Как долго это продолжалось? – спросила я.

– Да раз-два и все кончилось, – ответил он на это.

Только мне это ничего не давало.

– Сколько времени? Пять секунд? Две минуты?

Он на мгновение отвернулся от меня.

– Валери! – позвал он.

– Мне нужно знать! – продолжала я настаивать.

– Никаких горячих напитков в течение двадцати четырех часов, – сообщил стоматолог.

– Как долго?

– Двадцать четыре часа.

Вошла Валерия. Вся очень скорая и решительная.

– Подымаемся и уезжаем, – коротко заявила она.

– Мне нужно знать, как долго это продолжалось, а он не хочет говорить.

Валери одарила меня одним из своих убийственных взглядов.

– Недолго. Это я могу тебе сказать наверняка.

– Это мое время! – крикнула я. – И хочу знать, сколько времени прошло.

Стоматолог прикрыл глаза.

– Ладно, оставляю вас одних, – сказал он и вышел из кабинета.

– Пошли уже, – приказала Валери. – Мне не нужны неприятности.

– Хорошо. – Я спрыгнула со стоматологического кресла. – Никогда и никому я не доставляю неприятностей.

В такси Валери толкнула меня локтем.

– У меня тут кое-что для тебя имеется.

– Это был мой собственный зуб, чуточку очищенный, но такой же большой, и к тому же, какой-то мне чужой.

– Я забрала его для тебя.

– Спасибо тебе, Валери. Очень мило с твоей стороны, – сказала я, только ведь я имела в виду вовсе не зуб. – Мне хочется знать, сколько времени это заняло, – продолжила я. – Видишь ли, Валери, я потеряла какой-то кусок времени, и мне нужно узнать, сколько, мне это обязательно нужно узнать.

И я заплакала. Мне страшно не хотелось, но удержаться не смогла.
<br /><span class="butback" onclick="goback(309155)">^</span> <span class="submenu-table" id="309155">«КАЛЕ» ВЫРЕЗАНО НА СЕРДЦЕ МОЕМ</span><br />
На информационной доске появилось новое имя: Элис Кале.

– Интересно, кто это, – размышляла Джорджина.

– Еще одна шизичка, – ответила ей Лиза.

– А когда приезжает? – спросила я у Валери.

Та без слова махнула рукой в глубину коридора. И вот там стояла как раз она: Элис Кале.

Девчонка была молодая, как все мы, и вовсе не выглядела шизанутой. Мы поднялись с пола, чтобы приветствовать ее.

– Меня зовут Элис Кале, – представилась та, только фамилию свою выговорила как-то странно: каллус.

– Кал-ле? – спросила Джорджина.

Элис Кале-Каллус искоса глянула на нас.

– Хммм?

– Произносится как каллус, – объяснила я Джорджине.

Мне показалось, что это совершенно невежливо дать Элис понять, будто она и сама толком не знает, как следует произносить ее фамилию.

– Кал-ле? – вновь спросила Джорджина.

В этот миг подошла Валери и провела Элис в ее палату.

– Это точно так же, как и с Вермонтом, – начала объяснять я Джорджине. Мы же не говорим вермон как французы, а вермонт.

– Фонетика, – коротко заявила Лиза.

Элис Кале-Каллус была очень робкой, но нас полюбила. Довольно часто она присаживалась рядом и прислушивалась. Лиза утверждала, что Элис нудная словно овощное рагу на постном масле. Джордижина пыталась втянуть новенькую в беседу.

– А ты знаешь, что по-французски кале это имя собственное, – сказала она ей.

– Каллус, – поправила ее Элис. – Правда?

– Ну да. Такой город во Франции, очень знаменитый.

– А чем знаменитый?

– Когда-то он принадлежал Англии, – рассказывала Джорджина. – Англии когда-то принадлежал приличный шмат Франции. Только англичане все потеряли во время столетней войны, и Кале был последним городом, который они потеряли.

– Столетней! – Глаза Элис расширились.

Ее было очень легко удивить. Собственно говоря, она ни о чем не имела ни малейшего понятия. Лиза предположила, что Элис весьма отстала в своем развитии.

Как-то утром мы сидели на кухне и лопали гренки с медом.

– Что это такое? – спросила Элис.

– Гренки с медом.

– Никогда не ела меда, – заявила нам Элис.

Вот это было здорово. Ведь никто же представить не может, что жизнь может быть настолько ограниченной, чтобы в ней отсутствовал мед.

– Никогда? – переспросила я.

Джорджина подала ей гренку с медом. Мы все глядели, как она сует ее в рот.

– По вкусу похоже на пчел, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он такой мягкий, пушистый и немного щиплющий, словно пчелы.

Я откусила кусок собственной гренки. Мед был на вкус как самый обыкновенный мед, точно такой же, каким был кучу лет назад, когда я попробовала его впервые.

Когда к полудню того же самого дня Элис пошла на тесты Роршаха, я задала всем нашим вопрос:

– Как может случиться такое, что у никогда не пробовавшей меда девки имеется семья, которая способна заплатить за помещение ее в такой больнице?

– Скорее всего, это уже какая-то совершенно шизанутая и совершенно необыкновенная шизичка, раз ее приняли за меньшие бабки, – предположила Джорджина.

– Сомневаюсь, однако, – сказала Лиза.

В течение нескольких последующих недель Элис Кале-Каллус не давала никаких поводов предполагать, будто она и вправду весьма интересная или совсем уж шизанутая шизичка. Даже Джорджина от нее устала.

– Она ведь совершенно ничего не знает, – заявила она как-то. – Как будто всю жизнь провела закрытой в гардеробе.

– Так оно, видно, и было, – сказала Лиза. – Сидела, закрытая на ключ, в гардеробе и жрала овсяные хлопья.

– На ключ? Ты думаешь, что ее закрыли там родители? – спросила я.

– А почему бы и нет, – ответила на это Лиза. – Ведь, в конце концов, семейка называется Каллус[4], разве нет?

Это было наилучшим из всех возможных объяснений где-то через месяц, когда Элис неожиданно взорвалась.

– В ней немало энергии, – заметила Джорджина.

Из конца коридора, где находился изолятор, до нас доходили приглушенные визги и отзвуки ударов в дверь.

Когда на следующий день мы сидели на полу под черной информационной доской, Элис провели мимо нас в эскорте двух медсестер. Ее переводили в отделение максимальной безопасности. Лицо Элис было опухшим от плача и ударов головой об стенку и двери. На нас она не глядела, поскольку была занята собственными, перепутавшимися мыслями – это можно было понять по тому, как кривит и закусывает губы.

Ее фамилия довольно-таки скоро исчезла с доски объявлений.

– Похоже, что она засела там надолго, – сообщила нам Лиза.

– Надо будет сходить к ней в гости, – согласилась с ней Джорджина.

Медсестры посчитали, что с нашей стороны это будет весьма мило. Они даже согласились на то, чтобы с нами пошла Лиза. По-видимому, они посчитали, что в отделении максимальной безопасности Лиза никак не сможет доставить неприятностей.

Снаружи здание ничем особым не отличалось. В нем даже не было дополнительных дверей. Зато внутри все было совершенно другое. Окна защищали плетенные металлические сетки, точно такие же, как и в нашем отделении, вот только перед ними находились еще и решетки. Небольшие, тонкие прутья, установленные на расстоянии десять или пятнадцать сантиметров… но все же решетки. В ванной не было дверей, а в туалетах не было унитазов.

– А почему нет унитазов? – спросила Лиза.

– Не знаю, может кто-то мог бы сорвать седалище и стукнуть кого-то другого по башке, – размышляла я вслух.

Над стойкой в дежурке медсестер не было открытого пространства, как это было у нас в отделении – здесь дежурка отделялась от коридора стенкой из толстого армированного стекла. То есть, медсестры находились либо внутри, либо снаружи. В отделении максимальной безопасности не было и речи, чтобы опереться локтями на стоечку в нижней части двери и болтать с пациентками.

Палаты вовсе не были палатами. Это были камеры. А точнее – изоляторами. В них не было ничего кроме обычного матраса и лежащего на нем человека. В отличие от нашего изолятора в здешних имелось окошко, но размещенное очень высоко, к тому же маленькое, застекленное небьющимся стеклом, заслоненное металлической сеткой и зарешеченное. Большинство дверей в коридоре было открыто, так что, идя к Эжлис, мы видели в комнатах лежащих на матрасах людей. Некоторые из них были голыми, другие не лежали на матрасах, а недвижно стояли в углу или же сидели на корточках, прижавшись к стенке, опустив голову в плечи.

И все. Вот и все, что там было. Маленькие, пустые комнатки с зарешеченным окошком и скорчившимся в углу человечком.

В комнате у Элис неприятно пованивало. Стены были чем-то вымазаны. Впрочем, она сама тоже. Элис сидела на матрасе, охватив колени руками – руки у нее тоже были вымазанные.

– Привет, Элис, – сказала Джорджина.

– Да это же дерьмо, – шепнула мне на ухо Лиза. – Она растирает повсюду собственное дерьмо.

Мы стояли полукругом у входа в комнату. По причине вони заходить не хотелось. Нам казалось, будто Элис – это кто-то совершенно другой человек, как будто у нее совершенно другое лицо. Но выглядела она даже ничего.

– Как дела? – спросила Джорджина.

– Все в порядке, – хриплым голосом ответила Элис. – У меня хрипота, – объяснила она. – Слишком много кричу.

– Понятно, – кивнула головой Джорджина.

Долгое время никто не произносил ни слова.

– Я чувствую себя уже лучше, – сообщила нам Элис.

– Это хорошо, – сказала Джорджина.

Лиза постукивала каблуком о линолеум. Я же чувствовала, что задыхаюсь, пытаясь дышать так, чтобы не вдыхать этой вони.

– Ну… – начала Джорджна. – Что ж, пока…

– Спасибо, что пришли меня проведать, – сказала Элис. Ненадолго она отвела руки от колен и помахала нам на прощание.

Мы возвратились к дежурке, в которой нас ожидала наша медсестра. Мы не могли заметить ее за армированным стеклом, поэтому Джорджина трахнула кулаком по стеклянной стенке. Дежурная только глянула на нас и покачала головой.

– Я хочу выйти отсюда, – сказала я.

Джорджина опять стукнула кулаком по стене.

– Мы хотим вернуться в SB II! – крикнула она.

Дежурная кивнула, но наша медсестра так в коридоре и не появлялась.

– Может нас накололи, – отозвалась Лиза. – Может мы тут навсегда и останемся.

– Это вовсе даже и не смешно, – сказала я.

Джорджина снова повторила свое «тра-та-та» по стеклу.

– Сейчас я все устрою, – заявила Лиза.

Она вытащила из кармана зажигалку и прикурила сигарету. Тут же из дежурки выскочили две медсестры.

– Отдай зажигалку, – приказала одна, а вторая вырвала сигарету из рук Лизы.

Та только усмехнулась.

– Мы ожидаем свой эскорт в отделение.

Медсестры возвратились за стеклянную стенку.

– Тут запрещено иметь зажигалки. Курить можно только под надзором. Так и знала, что они выскочат, – объясняла Лиза. Она вытащила вторую сигарету и сразу же сунула ее обратно в пачку.

Тут вышла наша медсестра.

– А вы не долго, – сказала она. – Как там Элис?

– Сообщила, что чувствует себя все лучше, – проинформировала ее Джорджина.

– И у нее дерьмо… – Я не могла описать этого.

Медсестра кивнула.

– Ничего особенного.

Отвратительная гостиная, обшитые винилом стулья; комнаты, заставленные столами, комодиками, одеялами и подушками; опирающаяся локтями о пульт санитарка в дежурке, болтающая о чем-то с Полли; белый мел в ящичке у информационной таблицы, ожидающий нас, чтобы мы вписали собственное возвращение в отделение: наконец-то мы дома.

– Ффу… – вздохнули мы по несколько раз. Я все еще не могла достаточно надышаться, или же наоборот – выпустить тот воздух, который скопился у меня в легких.

– Как вы думаете, а что, собственно, с ней произошло? – спросила Джорджина.

– Что-то, – ответила ей Лиза.

– Это дерьмо на стене, – сказала я. – Господи, неужто и с нами может когда-нибудь случиться такое?

– Она же сказала, что чувствует себя уже лучше, – заявила Джорджина.

– Тут все относительно, – вмешалась Лиза.

– Ведь может же случиться, правда? – спросила я еще раз.

– Не разрешай себе такого, не допускай этого, – сказала Джорджина. – Помни.
<br /><span class="butback" onclick="goback(309156)">^</span> <span class="submenu-table" id="309156">ТЕНЬ РЕАЛЬНОСТИ</span><br />
Умер мой психоаналитик. До того, как стать моим психоаналитиком, он был моим психотерапевтом и очень мне нравился. Вид из окна его кабинета – на первом этаже того здания, в котором находилось отделение максимальной безопасности – дышал спокойствием: деревья, листья, ветер, небо. Я частенько сидела там и молчала. В нашем отделении всегда не хватало тишины. Поэтому здесь я просто глядела на деревья и ничего не говорила, а он глядел на меня и тоже ни о чем не говорил. Это было очень дружески.

Иногда он все же заговаривал. Как-то раз, после целой ночи воплей и битья головой об стенку, когда я уселась в кресле напротив него, то просто задремала.

– Тебе хочется спать здесь со мной? – защебетал он весело.

Я открыла глаза и глянула на него. Землистая кожа, ранняя лысина и бледные мешки под глазами – нет, наверняка это был не тот тип, с которым хотелось бы переспать.

Но в целом он был даже и ничего. Уже одно то, что я могла усесться в его кабинете без необходимости слишком большого числа объяснений, действовало на меня очень успокаивающе.

Только он не мог позволить, чтобы дела шли сами по себе, и начинал расспрашивать: «О чем ты задумалась?». Я никогда не знала, что ему ответить. В голове у меня было совершенно пусто, и мне это очень нравилось. Тогда он начинал мне объяснять, о чем же я могла задумываться. «Сегодня ты выглядишь опечаленной», говорил он, или же: «Сегодня тебя явно что-то мучает».

Ясное дело, что я была опечаленная и замученной. Мне было восемнадцать лет, на дворе была весна, а я сидела в больнице за решеткой.

В конце концов он наболтал обо мне столько чуши, что мне пришлось объяснять его ошибки, что, собственно, ему только и было нужно. Больше всего меня достало то, что он все же извлек из меня все то, что хотел. Но ведь, говоря по правде, это я знала собственные чувства, он же их не знал.

Звали его Мелвином[5]. По этой причине мне было его даже чуточку жалко.

Довольно часто по пути в его кабинет я видела, как он подъезжает на автомобиле к зданию. Чаще всего он приезжал на пассажирско-доставочном автомобиле с корпусом, имитирующим деревянные плиты; но иногда я видала его в блестящем черном бьюике с овальными окнами и виниловой крышей. Но однажды он промчался рядом со мною в спортивной, броской зеленой машине, которая через мгновение с писком шин остановилась на паркинге.

Как-то раз, стоя перед его кабинетом, я расхохоталась, потому что в голову мне пришла забавная мысль. Я даже толком не могла дождаться, так мне хотелось рассказать об этом Мелвину.

Как только он появился в кабинете, я тут же выпалила:

– Ведь у вас три автомобиля, правда?

Он кивнул.

– Пассажирско-грузовой, седан и спортивный?

Он снова кивнул.

– Так это же образ вашей психе, – сказала я. – Пассажирско-грузовой – это ваше эго: смелый, решительный, сильный, то есть личность, на которой можно положиться. Седан – это суперэго, ибо показывает, как бы вам хотелось, чтобы вас видели другие: властный и вызывающий уважение. А спортивная машина – это id, поскольку такую машину невозможно удержать на месте, она рвется вперед, быстрая, опасная и даже, в чем-то, запретная. – Я улыбнулась Мелвину. – Она ведь новенькая, так? Эта спортивная?

На сей раз он уже не кивнул.

– Вам не кажется, что это великолепно? – спросила я у него. – Вы не думаете, как это здорово, что ваши автомобили это отражение вашей психе?

Он ничего не ответил.

Зато вскоре он начал доставать меня тем, чтобы я подверглась психоанализу.

– Мы топчемся на месте, – говорил он. – Мне кажется, что анализ просто обязателен.

– И что это может изменить? – допытывалась я.

– Мы топчемся на месте, – только и повторял он.

Через пару недель Мелвин сменил тактику:

– Ты единственная пациентка в этой больнице, с которой можно провести психоанализ, – сказал он.

– Даже так? Но почему именно со мной? – Я ему не верила, но то, что говорил, меня заинтриговало.

– Поскольку для анализа необходима полностью интегрированная личность пациента.

В отделение я вернулась с легким румянцем на лице, восхищенная идеей своей полностью интегрированной личности. Про нее я никому не говорила; это было бы воспринято как бахвальство.

Если бы я сказала Лизе: «Знаешь, у меня полностью интегрированная личность, и поэтому Мелвин поддаст меня психоанализу», Лиза только срыгнула бы и сказала: «Все они ослы тупые, и ничего хорошего они тебе не скажут», и я бы от психоанализа отказалась.

Поэтому я не пискнула ни словечка. Мелвин подольстил моему самолюбию – он знал меня хорошо и понимал, как мне хочется лести, и вот я, из благодарности, его предложение приняла.

Теперь вместо окна передо мной была стенка, ничем не отличающаяся стенка, покрытая голубой краской. Не было ни деревьев, ни неба, не было и терпеливого взгляда Мелвина, когда я поворачивала глаза. Нет, я чувствовала его присутствие, только теперь в нем были холод и жесткая неуступчивость. Единственными фразами, которые исходили из его уст, были: «Так?» и «А не могла бы ты рассказать об этом чуточку побольше?». Если я говорила: «Постоянное глядение на эту ебаную стенку доводит меня до бешенства», он отвечал: «А не могла бы ты сказать об этом побольше?» Если я говорила: «Ненавижу весь этот ваш анализ», он отвечал: «Так?»

Как-то раз я спросила у него: «Почему вы сделались таким другим? Ведь раньше вы были более дружелюбным». В ответ я услыхала: «А не могла бы ты рассказать об этом побольше?»

Психоанализ начался в ноябре, когда я еще подчинялась требованиям группы. Пять раз в неделю я присоединялась к небольшому стаду пациенток, подгоняемых медсестрой к различным врачам. Но большинство врачебных кабинетов находилось в административном здании, находящемся совершенно в другом месте, чем отделение максимальной безопасности, в котором располагался мой аналитик. Хождение в группе очень скоро превратилось в муку, напоминающую езду в забитом автобусе да еще и с изрядным крюком. Я пожаловалась на это. И мне признали привилегию целевого выхода.

Моя часовая встреча у Мелвина начиналась теперь со звонка в мое отделение и сообщения дежурной медсестре, что на место я добралась, а заканчивалась звонком и сообщением, что я уже выхожу.

Мелвину весь этот цирк с телефонами не нравился. Когда я звонила, он вечно криво глядел на меня. Телефонный аппарат он вечно держал рядом с собой. И каждый раз мне приходилось просить, чтобы он придвинул его поближе ко мне.

Вполне возможно, что он куда-то пожаловался, поскольку через какое-то время мне дали привилегию выхода за пределы отделения. Правда, исключительно на психоанализ, но все-таки. В случае каких-то других занятий я всегда ходила в группе.

Когда я открыла тоннели, был уже декабрь. Вместе с Джорджиной я присоединилась к группе пациенток, направляющихся в кафетерий на обед.

Говорят, что Христофор Колумб открыл Америку, а Исаак Ньютон – силу притяжения, как будто бы ни Америки, ни притяжения не было вообще, пока про них не пронюхали Колумб с Ньютоном. Точно так же было и с тоннелями. Ни для кого они не представляли что-то чрезвычайное, но на меня произвели такое ошеломляющее впечатление, как будто именно я призвала их к жизни.

Это был типичный декабрьский день в бостонских предместьях: свинцовые тучи, брызгающиеся каплями дождя, смешанного с мокрыми снежинками, и ветер – настолько пронзительный, что только и оставалось кривить лицо в гримасе.

– Тоннели, – сказала медсестра.

Мы вышли через наши двойные двери и как всегда спустились низ по лестнице: по причинам безопасности наше отделение находилось на втором этаже. В коридоре первого этажа было множество дверей, через одни из них можно было выйти наружу. Но по причине холодов медсестра открыла совершенно другую дверь, и мы спустились еще на один этаж ниже. И вот как раз тогда перед нами открылись тоннели.

Нас восхитил их чудный запах: в нем было тонкое благоухание прачечной, чистоты и тепла, чуточку наэлектризованное, как будто родившееся от разогретой электропроводки. Потом – температура тоннелей: минимум двадцать семь градусов по Цельсию, и это при том, что на дворе был максимум один градус, а может и ноль, если принять во внимание холодящий эффект ветра (хотя тогда, в невинные шестидесятые годы «эффект охлаждения» еще не был «открыт», точно так же, как и цифровые часы). Далее – их дрожащий, желтый свет и желтые настенные плитки, арочные своды над головой и самое интересное: развилки, повороты и неизвестные отводы, искушающие желтым сиянием отверстий. Выглядящих словно распахнутые, блестящие пасти. То тут, то там среди желтых плиток появлялись белые таблички с надписями: КАФЕТЕРИЙ, АДМИНИСТРАЦИЯ, ВОСТОЧНЫЙ БЛОК.

– Блин, как это здорово! – сказала я.

– Ты что, никогда раньше здесь не была? – спросила у меня Джорджина.

– Они что, тянутся под всей больницей? – спросила я у медсестры.

– Так, – ответила она. – По ним легко можно добраться в любое место, но легко и потеряться.

– А знаки?

– Их здесь е так и много, – медсестра захихикала. Ее звали Рут, и мы все считали, что в качестве медсестры она даже совсем ничего. – Вот здесь имеется знак, показывающий дорогу к ВОСТОЧНОМУ БЛОКУ, но если идти по ней, то наткнемся на развилку, у которой никакого знака уже нет.

– И что тогда?

– Просто нужно знать дорогу.

– А я могу пройти здесь сама?

Меня не удивило, что Рут сказала, что нет.

С этого дня тоннели сделались моим наваждением.

– Кто спустится со мной в тоннели? – каждый день спрашивала я медсестер.

И вот уже и они, всегда теплые, чистые, пахучие, желтые и наполненные обещаниями; вечно пульсирующие водопроводом и теплоцентралью, сплетения труб которых играли с бульканием, как только по ним начинала течь вода. И все так прекрасно соединено, все катящееся по заранее установленной колее, куда бы та не вела.

– Это как бы находиться прямо в карте, не водить пальцем по карте, но находиться в карте, как-то раз сказала я Рут, которая вела меня через подземелья. – Скорее же, это вроде плана чего-нибудь, чем само это «что-то».

Рут молчала, и я понимала, что следовало бы не болтать, только я никак не могла остановиться.

– Ты знаешь, здесь помещается вся эссенция, суть этой больницы, понимаешь, что я имею в виду?

– У нас кончается время, – ответила она мне. – Через десять минут у меня контрольный обход.

В феврале я затронула эту тему у Мелвина.

– Вы что-нибудь знаете про тоннели? – спросила я у него.

– Ты не могла бы рассказать мне побольше про тоннели?

Он про них не знал. Если бы знал, то сказал бы: «Да?».

– Под всей больницей тянутся тоннели. Все здания соединены подземными тоннелями. Туда можно спуститься и пройти в любое нужное место. Там тепло, тихо и уютно.

– Материнское лоно, – сказал Мелвин.

– Никакое не лоно, – воспротивилась я.

– Да.

Когда Мелвин говорил «да» без вопросительной интонации, это означало, что говорит «нет».

– Это нечто совершенно противоположное лону, – говорила я ему. – Материнское лоно никуда не ведет. – Я со скрипом размышляла, как же все это объяснить. – Видите ли, лоном является сама больница, никуда нельзя двинуться, там темно и шумно, а ты сам пленен в одном месте. Тоннели же похожи на больницу, но без всех ее отрицательных признаков.

Он ничего не сказал, я тоже молчала. Потом придумала следующее.

– Вы помните, как выглядят тени на пещерной стенке?

– Да.

Он понятия об этом не имел.

– Платон говорил, что все на свете это всего лишь тень некоего предмета из реальности, которого мы не видим, а тот реальный предмет сам по себе тенью не является, он эссенция, например, ну… – Я не могла вспомнить ни одного примера. – Например, моисеевы скрижали.

– Ты могла бы рассказать об этом побольше?

Скрижали явно были неподходящим примером.

– Или же невроз, – быстро начала импровизировать я. – Вот к примеру, я злюсь на что-то, и это предмет реальный, но по мне виден только страх; страх того, что меня укусит какая-то собака, потому что истина в том, что когда я злюсь, то сама хотела бы кусать всех вокруг. Вы понимаете?

Когда я закончила свою тираду, мне показалось, что прозвучало это довольно-таки убедительно и осмысленно.

– А почему ты злишься? – спросил Мелвин.

Он умер молодым, от кровоизлияния в мозг. Я была его первой «аналитической» пациенткой, о чем узнала только лишь через год после выхода из больницы, когда окончательно прервала сеансы психоанализа. И у меня уже было то, чего я ожидала: весь балаган с тенями на камнях.
<br />ПЯТНОГРАФИЯ<br />
Официальный адрес больницы писался следующим образом: 115 Милл Стрит. Дело было в том, чтобы те из нас, кто чувствовал себя настолько хорошо, чтобы начать работать, но не настолько хорошо, чтобы покинуть больницу, имели адрес-заменитель, подавая заявление о трудоустройстве. По правде говоря, адрес 115 Милл Стрит был таким же прикрытием, что и адрес 1600 Пенсильвания Авеню.

– Так… поглядим… что у нас тут имеется… вам, значит, девятнадцать лет, и вы проживаете по адресу 1600 Пенсильвания Авеню… Хай! Да ведь это же адрес Белого Дома!

Приблизительно так же реагировали и наши потенциальные работодатели, видя наши заявления о трудоустройстве, разве что без этой крохи юмора.

Адрес 115 Милл Стрит знаменит во всем Массачузетсе. Заявление о приеме на работу, наеме жилья, выдачи водительского удостоверения – со всем этим были связаны немалые трудности. На бланке, который следовало заполнить при сдаче экзаменов на водительские права, даже фигурировал такой вопрос: «Не госпитализировали ли вас в связи с психическим заболеванием?» Да с чего это вы взяли! Просто я настолько обожаю Бельмонт, что решила поселиться по адресу 115 Милл Стрит.

– Ты проживаешь по адресу Милл Стрит сто пятнадцать? – спросил у меня человек с землистым оттенком кожи, хозяин лавчонки «все для шитья» на Гарвард Сквер, куда я направила заявление о приеме на работу.

– Угу.

– И с какого времени ты там проживаешь?

– Гмм, да вот уже какое-то время. – И я махнула рукой, чтобы показать, что прошлое уже за спиной.

– Полагаю, что уже какое-то время ты не работала? – Он с ухмылкой откинул голову.

– Нет. Кое-что следовало обдумать.

Мое заявление было возвращено без рассмотрения.

Когда я уже выходила из лавочки, наши взгляды на мгновение сцепились. Хозяин окинул меня взглядом, настолько переполненным скрытой интимностью, что я даже съежилась от страха. Знаю, что ты за штучка – говорили его глаза.

Так кем, черт подери, мы были, что так быстро и так прицельно нас можно было распознать?

Скорее всего, мы были чем-то лучшим, чем перед госпитализацией. Наверняка мы были постарше и более уверенными в себе. Многие из нас провели больничные годы вопя, и доставляя различнейшие неприятности, теперь же появлялась охота начать что-нибудь новенькое. Заочно мы все научились ценить свободу и сделали бы все, что только в наших силах, чтобы получить ее и уже не выпускать из рук.

Вопрос заключался в другом: а что могли бы мы делать после того?

Смогли бы мы вставать каждое утро, принимать теплый душ, натягивать на себя блузки и брюки и спешить на работу? Смогли бы мы спокойно, логично мыслить? Удалось ли бы нам не высказывать сумасшедшие слова, если бы те пришли нам в голову?

Некоторым из нас это удавалось, другим – нет, но в понимании окружающего мира все мы были одинаково запятнаны.

Отличность всегда пробуждает интерес: а не может ли и со мной случиться нечто подобное? Чем меньше вероятность того, что с тобой случится какая-нибудь ужасная вещь, тем меньше страх перед присматриванием к ней или же перед ее воображением. Следовательно, тот, кто не разговаривает сам с собой или не всматривается в даль отсутствующим взором, пробуждает большее беспокойство, чем тот, кто так делает. Некто, обычно ведущий себя «нормально», задает себе беспокоящий вопрос: а какова разница между этим типом и мною? А этот вопрос ведет уже к следующему: что держит меня вдалеке от сумасшедшего дома? Это объясняет, почему вездесущее пятно так легко распознается и выполняет столь полезную функцию.

Некоторые люди пугаются больше других.

– Ты почти два года просидела в сумасшедшем доме? Черт подери, зачем тебя туда сунули? Даже трудно поверить!

Объяснение: если ты сумасшедшая, то и я должен быть сумасшедшим, но ведь я не сумасшедший, значит, с тобой произошла какая-то ошибка.

– Ты почти два года просидела в сумасшедшем доме? А что с тобой было не так?

Перевод: ему хочется узнать все подробности безумия, дабы удостовериться, что сам еще не шизанутый.

– Почти два года ты проторчала в сумасшедшем доме? Хммм… а когда?

Перевод: ты еще не заразна?

Я перестала признаваться. От слов не было ни малейшей пользы. Чем дольше я сохраняла тайну, тем более вся проблема исчезала вдалеке; мое «я», пребывающее в больнице, становилось едва различимой точечкой, а мое «я», решившее не признаваться, становилось большим, сильным и все время чем-то озабоченным.

Постепенно и я сама начала чувствовать отличие в таких запятнанных. Безумцы: я прекрасно могла выделить их в толпе и не желала иметь с ними ничего общего. И теперь не желаю. Я не смогу отыскать удачные, успокоительные ответы на те чудовищные вопросы, которые они задают.

Не спрашивайте меня! Не спрашивайте меня, что такое жизнь, или как мы познаем действительность, либо почему в жизни так много страданий. Не говорите мне о том, сколь реально ничто, как все покрыто бесформенным студнем, блестящим, словно крем для загара, растекшийся на солнце. Не хочу я слышать ни про тигров в углу комнаты, ни про ангела смерти, ни про телефонные звонки от Иоанна Крестителя. Мне он тоже мог бы позвонить. Только я все равно не подниму трубку.

Если я, которая еще столь недавно пробуждала отвращение, сейчас нахожусь так далеко от моего безумного «я», то как далек ты, который никогда отвращения не возбуждал? И сколь глубоко твое отвращение к тем, кто запятнан «иностью»?
<br /><span class="butback" onclick="goback(309157)">^</span> <span class="submenu-table" id="309157">НОВЫЕ РУБЕЖИ СТОМАТОЛОГИЧЕСКОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ</span><br />
Мой полуторалетний приговор доходил уже до конца, и пришло время, чтобы запланировать для себя будущее. Мне было почти что двадцать лет.

До сих пор в жизни я зарабатывала на жизнь двумя путями: поначалу в течение трех месяцев продавала жароупорные кухонные наборы для приготовления изысканных блюд (значительно больше я разбила, роняя их на пол); а потом печатала на машинке в отделе кадров Гарвардского университета, где доставляла студентам головную боль, высылая им неправильные счета за проживание; к примеру, вместо «тысячи девятисот долларов» я могла вписать «десять тысяч девятьсот».

Ошибки я делала потому, что панически боялась начальника. Это был элегантный и очень привлекательный негр, который в течение восьми часов шастал среди машинисток и глядел через их плечо на то, что они печатают. И к тому же он курил. Когда же я сама прикурила сигарету, он тут же подскочил ко мне.

– Курить нельзя, – сухо заявил он.

– Вы же курите.

– А вот машинисткам курить запрещено.

Я оглянулась по сторонам, все машинистки были женщинами. Начальники же были мужчинами. Все начальники курили свои сигареты, а вот машинисткам это запрещалось.

В четверть одиннадцатого, во время первого перерыва, в женском туалете сбились машинистки, поспешно затягиваясь своими сигаретами.

– Разве мы не можем курить в коридоре? – спросила я.

Возле туалета стояла пепельница. Но нет, мы были обязаны курить именно в туалете.

Следующей проблемой была проблема одежды.

– Никаких мини-юбок, – предупредил начальник.

Вот это распоряжение уже с первых дней загоняло меня в тупик, поскольку дома у меня были исключительно такие юбки, а до первой зарплаты было еще далеко.

– А почему? – спросила я.

– Никаких мини, – повторил начальник.

В понедельник скандал с курением, во вторник распоряжение относительно юбок, а в среду я одела черную мини-юбку, черные обтягивающие колготки и с надеждой в сердце отправилась на работу.

– Никаких мини, – вновь услыхала я.

Тогда я выскочила в сортир, чтобы скоренько курнуть.

– Курить только во время перерыва, – буркнул в моем направлении начальник, когда я уже вернулась за свой стол.

И вот тогда-то я и начала совершать свои ошибки в оформлении счетов.

В четверг, затягиваясь очередной сигаретой, начальник вызвал меня к себе.

– Ты неправильно выписываешь счета, – объявил он. – Это недопустимо.

– Если бы я могла курить, – ответила я ему, – то не сделала бы этих ошибок.

Он отрицательно покачал головой.

В пятницу я не пришла на работу, звонить я им тоже не стала. Просто лежала на кровати и размышляла о работе в отделе кадров. Чем больше я о ней рассуждала, тем более она казалась мне абсурдной. Я не могла серьезно относиться ко всем этим установлениям. Мне прямо смеяться хотелось, когда я вспоминала курящих машинисток, сбившихся в куче в сортире.

Но ведь это была моя работа. И более того, я была сотрудницей, которая с трудом воспринимала обязательные предписания. Все остальные сотрудники эти предписания воспринимали и выполняли.

Было ли это признаком безумия?

Об этом я размышляла все выходные. Было это шизой, или я все же была права? В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на этот вопрос сложно было найти подходящий ответ. Впрочем, ответ трудно найти и сейчас, спустя более четверти века.

Сексизм? Ну конечно, это чистой воды сексизм – разве это не подходящий ответ?

И правда, это был сексизм. Вот только неприятности с курением у меня имеются и до сих пор. Только сейчас это называется по-другому: мода на некурение. Это одна из причин, по которым я сделалась писательницей; чтобы иметь возможность спокойно выкурить сигаретку.

– Я хочу стать писательницей, – сказала я, когда деятельница из социальной помощи спросила, что я собираюсь делать, возвратившись к нормальной жизни.

– Это приятное хобби, но вот как ты собираешься зарабатывать на жизнь?

Мы не любили друг друга: я и деятельница из социальной помощи. Я ее не любила, поскольку та не понимала, что это я, что хочу быть писательницей, что уже не буду выстукивать на машинке счета для студентов или же продавать жароупорные тарелки au gratin, и вообще не собираюсь я заниматься подобной мурой. А она не любила меня, потому что я была наглой, вела себя вызывающе, не желала с ней сотрудничать, а самое плохое, все так же оставалась шизанутой, доказательством чему было мое желание сделаться писательницей.

– Лаборантка у дантиста, – заявила она в конце концов. – Вот, пожалуйста, направление. Подготовка к профессии длится всего лишь год. Я уверена, что ты справишься со всеми обязанностями.

– Ну как вы не понимаете… – начала я.

– Нет, это ты ничего не понимаешь, – отрезала она.

– Ненавижу стоматологов.

– Это чистая и приятная работа. Тебе следует глянуть на жизнь реально.

– Валери, – жаловалась я впоследствии в отделении, – она хочет, чтобы я стала лаборанткой у стоматолога. Но об этом и речи быть не может.

– Да ну! – Валери тоже, по-видимому, ничего не поняла. – Что же в этом плохого? Приятная, чистая работа.

По счастью, кое-кто предложил мне руку и сердце, и я вышла из больницы. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом у всех доставало ума понять серьезность предложений.
<br /><span class="butback" onclick="goback(309158)">^</span> <span class="submenu-table" id="309158">ТОПОГРАФИЯ БУДУЩЕГО</span><br />
Празднование Рождества в Кембридже. Студенты здешнего Гарвардского Университета выехпли на праздники к своим семьям в Орегоне или Нью Йорке, а студенты из университетов Рид в Орегоне и Коламбия в Нью Йорке приехали сюда, в Кембридж.

Брат моего приятеля, который вскоре умрет не своей смертью – тогда, конечно же, мы не могли об этом знать, смерть пришла только лишь через два года – забрал меня в кино, где я познакомилась со своим будущим мужем. Наш брак состоялся тоже через два года.

Мы встретились перед входом в кинотеатр «Бреттл». Показывали французскую картину, называющуюся Les Enfants du Paradis[6]. В тот вечер в прозрачном, освежающем декабрьском воздухе весь Кембридж казался раем. На запруженных, ярко освещенных неоновыми рекламами улицах прохожие делали праздничные покупки. Сыпался мелкий снежок, и нежные снежинки терялись в светлых волосах моего будущего мужа. Они вместе ходили в школу – брат моего приятеля, над которым уже висел рок, и он. На праздники в Кембридж он приехал из Орегона.

Я уселась между ними на балконе, где можно было курить. Мой будущий муж положил свою руку на моей ладони еще задолго до сцены, в которой Баптиста теряет в толпе свою Гаранс. И он продолжал держать меня за руку и тогда, когда мы уже выходили из кино. Брат моего приятеля тактично оставил нас двоих – в морозном, заснеженном вечернем Кембридже.

Мой будущий муж не хотел оставлять меня одну. До сих пор еще действовала прелесть фильма, а Кембридж в тот вечер был прелестным, наполненным жизнью и кучей различных возможностей городом. Ночь мы провели вместе, в квартире, которую одолжил мне коллега.

Потом он вернулся в Рид в Орегоне, а я вернулась к продаже чесночниц и формочек для выпекания булочек. Довольно скоро будущее начало закрываться передо мной, и я быстро о нем позабыла.

Зато он вовсе обо мне не забыл. Окончив университет, весной он возвратился в Кембридж и нашел меня в больнице. При этом он сказал, что летом выезжает в Париж, но мне напишет. Заверял, что написать не забудет.

Лично я все эти обещания серьезными не считала. Перед ним открывалось будущее, передо мной – нет.

Когда он возвратился из Парижа, у меня было не самое лучшее время. Нас покидала Торри, меня мучил страх за собственные кости, меня не оставлял вопрос, сколько же времени я провела в стоматологическом кресле. Мне не хотелось с ним встречаться, поэтому заявила медсестре, что у меня паршивое настроение.

– Даже не паршивое, я взбешена.

Но мы поговорили по телефону. Он переезжал в Энн Эрбор. Лично на меня это никакого впечатления не произвело.

В Энн Эрбор ему не понравилось. Через месяцев восемь он возвратился и снова захотел встретиться со мной.

У меня же был период получше, мне дали кучу привилегий. Мы ходили в кино, готовили обед у него на квартире, в семь часов вечера в телевизионных известиях наблюдали за подсчетом тел во Вьетнаме, а в половину двенадцатого мне вызывали такси, и я возвращалась в больницу.

Летом того же года на дне лифтовой шахты обнаружили тело брата моего приятеля. Лето было жаркое, труп уже частично разложился. В этом месте его будущее закончилось – на дне шахты, в жаркий день.

Как-то в сентябре я вернулась в больницу раньше обычного, еще до одиннадцати. В комнате были Джорджина и Лиза.

– Он спросил, не стану ли я его женой, – сообщила.

– И что ты на это ответила? – поинтересовалась Джорджина.

– Он спросил, не стану ли я его женой, – повторила я.

Когда я говорила это во второй раз, то чувствовала себя еще больше ошеломленной.

– Ну а ему! Что ты ответила ему?

– Я сказала: да.

– Ты и вправду хочешь за него выйти? – спросила Лиза.

– Вправду, – подтвердила я, хотя и не была абсолютно уверена в этом.

– А что потом?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, что будет потом, когда вы уже поженитесь?

– Не знаю, – ответила я. – Я об этом не думала.

– Так лучше подумай, – посоветовала мне Лиза.

Я попробовала. Закрыла глаза и подумала о нас, как мы сидим на кухне, помешиваем в кастрюлях, режем овощи, подумала о похоронах нашего приятеля, о том, как мы идем в кино.

– А ничего, – сказала я. – Тишина. Просто не знаю. Все так, как будто я неожиданно оторвалась от скалы. – Я рассмеялась. – Смею предполагать, что когда я выйду замуж, моя жизнь остановится.

Она не остановилась. И спокойной тоже не была. В конце концов я его бросила. И сделала это сознательно. Точно так же, как Гаранс потеряла Баптисту в толпе. Я чувствовала, что мне нужно побыть одной. Мне хотелось вступить в будущее самостоятельно.
<br /><span class="butback" onclick="goback(309159)">^</span> <span class="submenu-table" id="309159">РАЗУМ И МОЗГ</span><br />
Вне зависимости от того, как мы это называем – разум, душа или характер – нам хотелось бы думать, что обладаем чем-то большим, чем только «оживляющее» нас сборище нейронов.

Только большая часть того, что мы называем разумом, это просто мозг. Память – это особое отражение клеточных изменений, происходящих в соответственных местах внутри головы. Настроение – это эффект действия такой, а не иной кучи нейронных переключателей. Избыток ацетилхолина, недостаток серотонина – и у тебя депрессия.

Так что же остается для разума?

От недостатка серотонина до мыслей о том, что мир «стар, скучен и ничего не стоит» ведет долгий путь; еще более долгая дорога ведет к написанию пьесы о человеке, охваченном подобными мыслями… Вот где-то здесь и находится сфера действия разума. Нечто берется за перевод всего этого бормотания нейронов.

Вот только, разве этот переводчик не воплощен, не метафизичен? Не является ли это неким числом – причем, громадным – параллельно действующих различных функций мозга? Если бы всю эту сеть мельчайших, одновременных действий, которые и формируют мысль, идентифицировать, расположить по порядку и сделать из нее громадную карту, тогда «разум» можно было бы увидать.

Переводчик абсолютно уверен, что такую карту изготовить невозможно, равно как нельзя увидеть разум. «Твой разум – это я», – говорит он. – «Ты не можешь разобрать меня на дендриты и синапсы».

Он переполнен различными претензиями и правотой. Например, он говорит: «У тебя депрессия по причине стресса на работе». (И никогда не скажет: «У тебя депрессия по причине недостатка серотонина»).

Но иногда его переводам не веришь, например, когда порежешь палец, а он визжит: «Умрешь!» Иногда его претензии слишком неправдоподобны, когда, к примеру, он утверждает, будто бы «двадцать пять шоколадных пирожных вполне заменят тебе хороший обед».

Частенько он сам не знает, о чем говорит. Когда же наконец решаешь, что он ошибается, тогда, собственно, кто или что предпринимает это решение? Какой-то другой, чрезвычайный, стоящий выше переводчик?

А собственно, почему останавливаться только на двоих? В этом и таится проблема всей модели. Она не имеет конца. Каждый переводчик нуждается в начальнике, перед которым следует отчитаться.

Но, при рассмотрении данной модели нечто определяет суть нашего восприятия сознания. Имеется мысль, но одновременно имеется размышление о этой мысли, и вам не кажется, что это были две одинаковые вещи. Мысль и размышление о мысли должны быть отражением совершенно различных сторон функционирования мозга.

Имеется в виду то, что мозг обращается к самому себе, и, обращаясь к самому себе, модифицирует собственное восприятие. Чтобы построить новую версию такой не-совсем-фальшивой-модели следует представить первого переводчика в качестве зарубежного корреспондента, высылающего сообщения из мира – при этом, в данном случае, мир означает все то, что находится снаружи или внутри нашего тела, не исключая таких вещей, как уровень серотонина в нашем мозгу. Зато второй переводчик – это комментатор; в кратких печатных рецензиях он анализирует присылаемые сообщения. Оба они дополняют друг друга в собственной работе. Комментатор нуждается в фактах, корреспондент – во взгляде со стороны. Оба влияют друг на друга. Оба ведут диалог.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Боль в левой ноге, чуть повыше пятки.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Полагаю, это из-за тесной обуви.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Проверял. Снял сапог. Все равно больно.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Осматривал?

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Именно сейчас этим и занимаюсь. Вижу покраснение.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Кровь идет?

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Нет.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ну так успокойся.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ладно.

Но через минуту приходит следующее сообщение.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Боль в левой ноге, чуть повыше пятки.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Да знаю уже.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Продолжает болеть. И имеется небольшое утолщение.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Просто водянка. Успокойся.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ладно.

Через две минуты.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Не прокалывай.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Как только проколю, мне станет легче.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Тебе так только кажется. Оставь.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ладно. Но ведь болеть продолжает.

Похоже, что психическое заболевание может лежать в проблеме сообщения между этими двумя переводчиками.

К примеру, классический пример коммуникационного замешательства.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: В углу комнаты стоит тигр.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Это не тигр, а всего лишь стол.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Тигр! Это ведь тигр!

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Не дури, подойди и хорошенько присмотрись.

И вот тогда все дендриты, нейроны, уровни серотонина и ацетилхолина, равно как и переводчики, собираются в кучу и бегут рысцой в угол комнаты.

Если ты не сумасшедший, то аргументация второго переводчика, что мы имеем дело не с тигром, а со столом, первого переводчика убеждает. Но если ты сумасшедший, тогда победит мнение первого переводчика, будто мы встретились с тигром.

Здесь вся штука в том, что первый переводчик и вправду видит тигра. На пути передачи информации между нейронами имеется какой-то дефект. Либо призванные для передачи информации химические вещества не те, что следует, либо импульсы передаются неправильным путем. Вероятнее всего, такое случается довольно часто, но в акцию вовремя включается второй переводчик и дефект исправляет.

Представь, что сидишь в поезде, стоящем на станции, рядом стоит другой поезд, отправляющийся в противоположном направлении, и вот этот второй поезд трогается. Ты уверен, что это именно твой поезд тронулся. Стук колес этого второго поезда звучит как стук колес твоего состава, опять же видишь, что второй поезд постепенно исчезает из виду. Может пройти какое-то время – может с полминуты – прежде чем второй переводчик выловит ошибку в ошибочном рассуждении первого переводчика и скорректирует ее. Столько времени пройдет, потому что очень трудно усомниться в правоте впечатлений, переданных органами чувств. Мы все сконструированы так, чтобы полностью доверять им.

Пример с поездом это вовсе не то же самое, что оптическая иллюзия. Оптическая иллюзия ссылается на две различные реальности. Ведь не может быть так, чтобы вазон был чем-то неправильным, а лица – чем-то правильным; оба эти проявления реальности являются чем-то истинным, и мозг переключается между двумя этими образцами и считывает их как отличающиеся между собою. Хотя у тебя может и закружиться голова от постоянного перехода туда и назад, от вазона к лицам и от лиц к вазону, ты будешь не в состоянии усомниться в фундаменте, которым является твое собственное чувство реальности; во всяком случае – не столь глубоко, как это было в случае двух поездов на станции.

Иногда, если уже сориентировался, что в действительности твой состав все еще стоит на станции, следующие полминуты можешь пережить, подвешенным между двумя зонами сознания: одной, которая уже знает, что твой состав не движется, и второй, которая все еще чувствует, что поезд таки движется. Ты можешь тихонько скользить между этими двумя восприятиями и почувствовать нечто вроде психического головокружения. И если такое произойдет, ты входишь на почву безумия – местечко, где любое неправильно воспринятое впечатление носит все признаки реальности.

Фрейд сказал, что психотика нельзя подвергнуть анализу, поскольку тот не может отличить фантазии от действительности (пример стола и тигра), анализ же основан именно на подобном различии. Пациент обязан упорядочить все эти частые, фантастические утверждения первого переводчика и в присутствии второго переводчика тщательно их рассмотреть. Здесь вся надежда на то, что у второго переводчика имеется – либо он быстро понимает то, что обязан иметь – достаточное чувство юмора и интуиции для осуждения части тех смешных утверждений, в правоте которых за пару лет первый переводчик уже успел удостовериться.

Теперь ясно, почему хорошим признаком следует считать сомнение в том, сумасшедший ли ты: подобного рода сомнение – это своеобразная реакция второго переводчика, действующего в качестве веялки. Ведь что тут происходит? Второй переводчик говорит так: «Он мне говорит, будто это тигр, но я в этом не уверен, возможно со мной что-то не в порядке?» Этой достаточно большой дозы сомнений хватает, чтобы отделить зерно от плевел, и чтобы «реальность» обрела почву под ногами.

Нет сомнений – нет и анализа. Некто, входящий в кабинет аналитика и все время болтающий о тиграх в углу, может надеяться исключительно на торазин в стаканчике, а не приглашения на кушетку.

В тот момент, когда врач решает напоить тебя торазином, что происходит с его ментальной картой психического заболевания? До этого у врача имелась карта, тщательно разделенная на эго, суперэго и id, с целой гаммой запутанных, иногда местами даже прерванных линий, которые, то тут, то там пересекали все эти три области. Аналитик лечил нечто, что называл разумом или же «психе». И вдруг ему приходится лечить мозг. Ведь у мозга нет конфигурации, подобной психике, а если даже она и имеется, то проблема состоит вовсе не в конфигурации. Проблемы мозга имеют химическую и электрическую природу.

«Мозг исполняет функцию теста на реальность», – говорит аналитик. – «Данный мозг, зондируя реальность, выполняет дурную работу, в связи с чем я не могу его проанализировать, в отличие от других мозгов-разумов».

Вот тут что-то не сходится. Нельзя ведь назвать плод яблоком, когда хочешь его съесть, и молочаем – когда есть его не хочешь. Плод останется тем же самым плодом, и не важно, что ты собираешься с ним сделать. В какой степени убедительным является категорическое различие между теми мозгами, которые распознают реальность, и теми, которые реальность не распознают? На самом ли деле мозг, не распознающий действительность, отличается от распознающего так сильно, как, скажем, нога от мозга? Конечно же, нет. Распознавание всеобще принятой версии действительности, это всего лишь одна из миллиардов функций, которые мозг исполняет.

Если бы биохимики смогли сделать наглядным физическое воздействие неврозов (фобий, апатий, проблем с получением радости от жизни), если бы они смогли точно указать химические соединения, импульсы, внутримозговые беседы, обмен информации, ответственный за образование подобного рода впечатлений, то должен ли аналитик засунуть куда-то свои эго, суперэго и id, и тихонько уйти на пенсию, оставляя поле боя биохимикам?

В какой-то мере, поле боя они уже оставили. Депрессии, мании, шизофрения – все эти вещи, представляющие для лечения серьезную проблему, сейчас лечатся химическим путем. Прими карбонат лития, утром и вечером, и уже не звони мне завтра, потому что нам не о чем говорить – это уже вошло в плоть.

Но пригодилась бы хоть малейшая попытка сотрудничества, такого, какую мы наблюдаем в самом мозгу.

Почти сотню лет психоаналитики описывали в собственных диссертациях страну, которую сами не посещали, страну, которая подобно Китаю, долгое время находилась вне их воздействия. И вдруг эта страна открыла собственные границы, и в ней буквально зароилось от зарубежных корреспондентов и нейробиологов, которые десять раз в неделю высылают новейшие сообщения, заполненные новейшими фактами и информацией. Но, как мне кажется, эти две группы писателей: психоаналитики и иностранные корреспонденты – нейробиологи, не читают работ друг друга. А все потому, что аналитики пишут о стране, называющейся Разум, а неврологи высылают корреспонденции из страны, которая называется Мозг.
<br /><span class="butback" onclick="goback(309160)">^</span> <span class="submenu-table" id="309160">РАССТРОЙСТВО ЛИЧНОСТИ ПОГРАНИЧНОГО ТИПА[7]</span><br />
Основной чертой подобного расстройства является проникающий образец нестабильности образа собственного «я», межперсональных связей и настроений, проявляющийся в ранней фазе взросления и присутствующий в самых различных контекстах.

Выразительное и постоянное расстройство тождественности проявляется практически непрерывно. Довольно часто оно развивается и проявляется в неуверенном отношении к нескольким жизненным проблемам, таких, например, как образ самого себя, сексуальная ориентация, постановка долгосрочных целей, формирование профессиональной карьеры, отбор приятелей и любовников или же любовниц, присвоение общих ценностей. Данная личность довольно часто испытывает нестабильность образа самого себя в форме хронического чувства пустоты и разочарованности.

Межперсональные связи как правило не стабилизированы и интенсивны, и могут характеризоваться изменением экстремумов сверхидеализации и недооценки. Такого рода личности очень трудно согласиться с одиночеством, в связи с чем она может проявить сверхусилия, лишь бы только избежать реального или выдуманного одиночества.

Довольно часто проявляется и аффективная нестабильность. О ней могут свидетельствовать легко заметные скачки настроения; от нулевого уровня до неожиданной депрессии, раздражения или раздраженности – переменное настроение может длиться несколько часов или же (хотя и реже) несколько дней. К тому же подобные личности отличаются исключительной интенсивностью гнева, соединенными с частыми приступами злости и провоцированием к дракам. У них наблюдается тенденция к импульсивному поведению, особенно же – в действиях, потенциально угрожающих им самим, например, в безостановочном делании покупок, чрезмерной психофизической деятельности, неосторожной поездке на автомобиле, занятиях сексом со случайными партнерами, кражах в магазинах или же в жадности при еде.

В более острой форме нарушения подобного рода часто появляются возвращающиеся угрозы покончить с собой или покалечить самого себя, формулируемые с помощью жестов или поведения (например, с помощью расцарапывания кожи на руке). Целью подобного поведения может быть манипулирование другими, может быть результатом интенсивного гнева, но может быть и противодействием относительно чувства «отупения» и деперсонализации, впечатления о проявлении которых появляются в периодах максимального напряжения стресса.

1   2   3   4   5

Схожі:

V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 – shum29
Это повествование о нескольких днях жизни Антуана Рокантена, написанное в форме дневниковых записей, пронизано острым ощущением абсурдности...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 – (shum29)
«параллельной вселенной» на фоне постоянно меняющегося мира конца 1960-х годов. Это проницательное и достоверное свидетельство, которое...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 – (shum29)
«параллельной вселенной» на фоне постоянно меняющегося мира конца 1960-х годов. Это проницательное и достоверное свидетельство, которое...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconСартр Тошнота «Тошнота»
Это повествование о нескольких днях жизни Антуана Рокантена, написанное в форме дневниковых записей, пронизано острым ощущением абсурдности...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 – shum29
Днем ходила в школу, вечером продавала себя, чтобы купить зелье. Школу она все-таки закончила, училась на продавщицу в книжном магазине....
V 0 – создание fb2 – (shum29) icon1. 0 — Создание — fb2 shum29 1 — дополнительная вычитка, «генеральная...
О семье. О том, что мечты могут и должны сбываться. Надо только очень сильно захотеть. И очень сильно постараться. Решая свои «детские»...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconКнига будет весьма полезна как начинающим, так и опытным предпринимателям....
«правильном» ведении бизнеса, на деле зачастую мешающие успеху. Авторы, два успешных предпринимателя, рассказывают, как начать или...
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 — создание fb2 — (On84ly)
Алексей Моторов 8aa0b595-e55e-11e1-8ff8-e0655889a7ab Преступление доктора Паровозова
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 – (MCat78)
Нассим НиколасТалебeb26f8a0-62ba-11e1-aac2-5924aae99221Антихрупкость. Как извлечь выгоду из хаоса
V 0 – создание fb2 – (shum29) iconV 0 – создание fb2 Chernov Sergey май 2013 г
ДэниелГоулман02ae1d67-39a9-11e2-9b9b-002590591ed2Эмоциональный интеллект в бизнесе
Додайте кнопку на своєму сайті:
Школьные материалы


База даних захищена авторським правом © 2013
звернутися до адміністрації
mir.zavantag.com
Головна сторінка