1. 0 — создание файла




Назва1. 0 — создание файла
Сторінка12/21
Дата конвертації17.09.2014
Розмір2.29 Mb.
ТипДокументы
mir.zavantag.com > Физика > Документы
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21

— Могу я прочитать?

— Ну разумеется!

Марк вытащил из кармана рубашки два сложенных листка, развернул и протянул ей. Она прочла, что революционная борьба в Германии не окончена, а только начинается, что она имеет такой же глобальный характер, как экономика и политика, она преодолевает культурные и религиозные границы, обретает новые организационные формы и использует новые, по сравнению с семидесятыми и восьмидесятыми годами, средства. Текст заканчивался такими словами: «Система не может отсидеться, прячась от революции за лживыми утверждениями. Она уязвима, ее можно обезоружить и победить. Провокации, в ходе которых система разоблачает себя, взрывы, которые зримо доказывают ее уязвимость, индивидуальный террор, который демонстрирует беззащитность тех, кто полагается на ее силу и живет за ее счет, террористические акты, которые наводят страх и заставляют людей задуматься и заново осмыслить действительность, — все это не вчерашний день. Борьба продолжается».

Она поняла, что пытался сделать Марко: он хотел создать текст, который призывал бы к борьбе и выдвигал лидеров, но в то же время мог быть прочитан и просто как анализ и прогноз. Удалась ли его попытка? Нет ли здесь юридических промахов, к которым можно придраться? Кристиана вернула Марко его странички:

— Андреас не возьмется за это, он откажется. Так что найди другого юриста, чтобы просмотрел этот текст. Я позабочусь о том, чтобы Йорг не выпускал это заявление, пока юрист не даст зеленый свет, и я добьюсь своего, чего бы это ни стоило. Да, я знаю, что сегодня — суббота. Но если ты отправишься прямо сейчас, то до завтра успеешь найти юриста.

Он бросил на нее подозрительный взгляд:

— Ты же не собираешься…

— …похитить Йорга или посадить его под замок, чтобы ты завтра не мог с ним поговорить? — Она рассмеялась. — Если бы в этом был какой-то толк! Но толку в этом нет, так что можешь не бояться.

— Ты скажешь…

— Я скажу Йоргу, что ты уехал. Что ты отправился в город посоветоваться с адвокатом насчет одного заявления, которое собираешься предложить на его рассмотрение. Что ты вернешься сегодня вечером или завтра утром. О'кей? — Все это Кристиана произнесла чрезвычайно любезно.

Оба понимали, что этот раунд остался за ней.

Марко проглотил свою досаду, кивнул и встал:

— Тогда до скорого.
<br />8<br />
Хеннер тоже попрощался с Маргаретой:

— До скорого!

Он довел ее под руку до скамейки, они посидели там, глядя на ручей, и затем он отвел ее под руку обратно в садовый домик. В дверях она убрала свою руку с его руки и вошла в дом; он повернулся и пошел прочь.

Но через несколько шагов он вернулся, рывком открыл дверь, которую она только что за собой закрыла:

— Маргарета!

Она обернулась и очутилась в его объятиях. Чуть помедлив, она тоже заключила его в объятия. Они не целовались, ничего не говорили друг другу, а только обнимались. Пока он вдруг не рассмеялся, хохоча все громче и громче. Тут она оттолкнула его от себя и посмотрела на него вопросительно.

— Я радуюсь.

Она улыбнулась:

— Это хорошо.

Он снова привлек ее к себе:

— До тебя приятно дотрагиваться.

— До тебя тоже.

— И ты первая женщина в моей жизни, которую я поцеловал первым.

Он поцеловал ее, и снова она чуть помедлила, прежде чем закрыть глаза, принять его поцелуй и ответить на него поцелуем.

После поцелуя она спросила:

— Первая женщина?

— До сих пор женщины целовали меня первыми. Женщины, которых я не хотел целовать, или не знал, хочу ли я с ними целоваться, или хотел целоваться, но не так скоро. — Он опять засмеялся. — Я рад вдвойне: потому что тебя так приятно трогать и потому что я тебя поцеловал. Втройне! Потому что поцелуй был так хорош.

— Пойдем со мной!

Они поднялись по лестнице. Чердак представлял собой одно большое помещение с печным дымоходом, шкафом, кроватью и единственным окном на фронтоне. Было темно, было жарко, воздух был спертым.

— Мне надо прилечь. Хочешь сесть рядом?

Она легла на кровать в юбке и в майке, он присел с краю. Он глядел на ее лицо с карими глазами, широковатым носом и красиво очерченными губами, на каштановые волосы, на которых у корней проступала седина. Она взяла его за руку.

— До вторника я был в Нью-Йорке на конференции «Фундаментализм и терроризм». Во второй вечер я был на обеде с одной женщиной, профессором из Лондона, и, когда я проводил ее до отеля и стал прощаться, она обхватила руками мою голову и поцеловала в губы. Может быть, это ничего особенного не значило и было всего лишь вариантом обычного прощального или приветственного поцелуя. Но по дороге в свой отель я впервые в жизни задумался над поцелуями. А ты когда-нибудь задумывалась о поцелуях?

— Угу.

Он подождал, но она больше ничего не сказала.

— Когда я был маленький, у родителей была привычка целовать меня в губы, я с трудом выносил эти поцелуи. Конечно же, они вкладывали в это добрые чувства. Но когда папа и мама встречали меня после каникул на вокзале и приветствовали поцелуем в губы, я внутренне холодел. Вместо близости эти поцелуи порождали отчуждение. А уж когда от папы, не придававшего большого значения гигиене, пахло, меня едва не трясло. Сейчас моего папы давно уже нет в живых. Мама живет одна, я регулярно навещаю ее раза два в месяц. При встрече она каждый раз целует меня в губы и делает это так… Зачем я тебе это рассказываю? Я слишком много болтаю? Может, мне остановиться? Нет? Она целует меня так требовательно, так настойчиво, так жадно, что напоминает мне вульгарную девчонку, вешающуюся на шею мужчине, которому она совершенно неинтересна.

Телесность моих родителей… Когда я был еще маленьким, отец как-то раз или два водил меня с собой в бассейн и в раздевалке брал в свою кабину. Отцовская нагота, его дряблое белое тело, его запах, его нечистое нижнее белье — все это производило на меня такое отталкивающее впечатление, что я чувствовал угрызения совести. Впоследствии я никогда больше не видел его обнаженного тела, только тело матери. Иногда я сопровождал ее при походах к врачу, она там раздевалась, обнажая дряблую, обвислую кожу и распухшие суставы. Это тоже меня отталкивало, но одновременно вызывало и жалость. Хуже всего, когда, наведываясь к ней, я застаю такие моменты, когда у нее случается недержание стула. Тут уж желудок срабатывает прямо в постель, или на одежду, или в ванной на пол и на стены — уж не знаю, какими отчаянными телодвижениями она достигает такого результата, чтобы оно туда попадало. Она стыдится и поэтому сама об этом молчит, но ведь чувствуется запах, тут уж не утаишь, и я отмываю засохшее дерьмо. Я говорю только добрые слова, утешаю ее и убираю, пока не наведу полную чистоту. Но в душе не чувствую ничего, кроме холода и отвращения, и внутренне только стискиваю зубы. Это не те угрызения совести, какие я чувствовал рядом с отцом в кабинке для переодевания. Мне становится страшно. То, что я обнаруживаю в своей душе, наводит на меня ужас.

Ты ведь слыхала истории про медицинских сестер, которые убивали своих пациентов? Они вели себя приветливо и любезно, хорошо выполняли свою работу, но не от любви к пациентам, а потому что ухаживали за ними, стиснув зубы. В душе у них холод. И вот из-за того, что от них требуются такие огромные усилия, которые можно выдержать только ради любви, они в один прекрасный день вдруг не выдерживают и хладнокровно убивают пациента. Притом что сами по себе они не такие уж плохие люди. Достаточно вспомнить…

— Ты же не убиваешь свою мать. Ты только убираешь за ней дерьмо. — Поднявшись с подушки, Маргарета гладила его по спине.

— Но холод-то тот же самый! Когда я хожу по улицам или сижу в кафе на площади, я разглядываю людей. Как они ходят, как держатся, что выражается на их лицах. Иногда я могу разглядеть, какого труда им стоит, чтобы вот так держаться, сохранять такое выражение; я вижу, с какой отвагой они отвечают на вызовы, которые предъявляет им жизнь, какие героические усилия приходится им иногда прилагать, чтобы просто сделать очередной шаг, и, глядя на это, я испытываю глубокую жалость. Но это всего лишь сантименты. Ибо с таким же успехом я способен ощущать по отношению к этим людям такой холод, что, будь у меня под рукой автомат и не опасайся я неприятностей, связанных с судом и тюрьмой, я, пожалуй, всех бы их перестрелял.

— И все это пришло тебе в голову, когда ты впервые в жизни задумался о поцелуях?

— С того раза я многое передумал. Многое мне пришло в голову только сейчас, потому что мне хотелось бы знать, смог бы я, как Йорг… — Он вскинул на нее сердитый взгляд, и она поняла, что сейчас он спрашивает себя, не смеется ли она над ним.

Нельзя, чтобы он так думал.

— Я еще никогда не задумывалась о поцелуях. А если бы и задумалась, меня бы это не завело туда же, куда тебя. По-моему, такие переходы слишком уж далеки: от замывания дерьма ты скакнул к душегубству, от добрых дел — к злодеяниям, от представлений — к действительности. Каждый человек мысленно иногда ставит себя в такие воображаемые ситуации, которых никогда не допустит для себя в действительности.

— А ты вчера и сегодня ни разу не спросила себя, как Йорг мог убивать свои жертвы и могла бы ты делать то же самое? Я, например, понял про себя, что хотя и не могу представить себя в качестве убежденного бойца революции, но убийцей с холодной головой и холодным сердцем — могу.

Маргарета покачала головой и прислонилась щекой к его груди. Когда она отпустила его и снова опустилась головой на подушку, он разулся и лег рядом с ней. Так они и уснули.
<br />9<br />
Другие тоже спали. Йорг и Дорле по своим комнатам, Кристиана на террасе в шезлонге, Ильза на носу лодки. Только Марко был на пути в город, а обе супружеские пары и Андреас отдыхали на воздухе в ресторанчике на берегу озера, с наслаждением ощущая приятную усталость в ногах и в мыслях; заказав еще одну бутылку вина, они любовались игрой солнечного света на волнах. Стояла жара, жарко было в доме, на террасе, у ручья и у озера, зной навевал истому, а истома — миролюбивое настроение. По крайней мере, Кристиана с надеждой подумала, что все, наверное, чувствуют то же, что и она, когда перед сном ее посетило приятное чувство, что все как-нибудь образуется.

Ильза уснула потому, что не могла решить, правильно ли будет, если Ян у нее уснет. После убийства она могла себе представить у Яна два состояния: полное изнеможение и сумасшедшую эйфорию, она могла себе представить, как Ян ляжет в кровать и беспробудно проспит до утра и как Ян проведет бессонную ночь.

Но потом у нее пропала охота продолжать рассказ о буднях Яна, на сегодня с нее было довольно. Его угоны машин, ограбления банков, его побеги, его обучение в лагерях палестинцев,[46] дискуссии с другими членами организации, тайники, где он хранит деньги и оружие, его встречи с женщинами, то, как он отдыхает, — все это она могла себе представить и все это сможет описать. Кое-что требовало дополнительного исследования: есть ли у немецких террористов какой-то определенный почерк в угоне машин и банковских грабежах? Где находятся лагеря, в которых они проходят подготовку? Сколько времени они там проводят, чему обучаются? В какой момент они прекращают спорить о политической стратегии и начинают обсуждать только детали террористических акций? Где они проводят свой отдых? На все эти вопросы можно найти ответ. Непонятно было другое: как дальше быть с убийствами? То есть берется заложник, две-три недели его держат у себя, перевозят с места на место, кормят и поят, разговаривают с ним, быть может, даже и шутят… А потом взять и убить? Как на такое может хватить духу?

В первые дни с ним никто не обменялся ни словом. Он был связан по рукам и ногам, не затем, чтобы не сбежал, а затем, чтобы не мог сорвать клейкую ленту со рта и поднять крик. Стены были тонкие. Днем он сидел посредине комнаты на стуле, ночью лежал на полу. Когда его водили в уборную, ему развязывали одну руку; когда кормили и поили, один снимал у него со рта клейкую ленту, а второй стоял рядом, чтобы оглушить, если он вздумает закричать. Никогда с ним наедине не оставался кто-то один, никто при нем не снимал маски.

Какие бы действия с ним ни производили, его все время подгоняли, чтобы он пошевеливался побыстрей: подгоняли, когда он вставал после сна, подгоняли, когда ковылял в уборную, когда отправлял естественную потребность, когда ковылял из уборной в комнату, когда ел и пил. Хотя его все время торопили жевать и глотать побыстрее, он пытался между глотками заговаривать с ними. «Чего бы вы ни хотели выторговать за меня, я могу вам в этом помочь». Или: «Дайте мне написать письмо канцлеру!»[47] Или: «Позвольте мне, пожалуйста, написать жене!» Или: «У меня болят ноги. Не могли бы вы связать меня как-то иначе?» Или: «Отворите, пожалуйста, окно!» Они на его слова не реагировали. Хотя они не разговаривали с ним, он прекрасно знал, к какой они принадлежат организации. Он видел плакат, под которым они его сфотографировали.

Они не разговаривали ни с ним, ни о нем. Не потому, что заранее об этом договорились, как не договаривались и о том, чтобы общаться с ним как можно меньше. Все чувствовали одинаковую потребность держать с ним дистанцию. Когда Хельмут сразу после того, как они прибыли на квартиру, принялся ругать его, обзывая фашистской свиньей, поганым капиталистом, денежным прохвостом, остальных это так покоробило, что Марен подошла к Хельмуту и, обняв, увела из комнаты.

В лесном домике, куда они перебрались несколько дней спустя, они собирались держаться той же линии поведения. Но они не знали, что в доме, кроме кухни и ванной, остальное пространство представляло собой одно общее помещение. «Не проблема!» — сказал Хельмут, принес оставленный в машине капюшон, который при похищении они нахлобучили пленнику на голову и в котором перевезли его сюда, и снова закрыл ему лицо. Однако проблема все же возникла. Пленник, хотя и связанный, с заклеенным ртом и с замотанной головой, лишенный возможности заговорить с ними или кого-то увидеть, был, однако, тут, рядом. Его присутствие ощущалось тем сильнее, чем неподвижнее он сидел на стуле. Когда он вытягивал ноги, вертел шеей и ерзал на сиденье, сносить его присутствие было легче. Поскольку они, не желая, чтобы он узнал их голоса, при нем не разговаривали, в большой комнате царило безмолвие и было слышно его тяжелое дыхание. Днем они могли выйти на кухню или побыть на дворе. Ночью же им некуда было скрыться от его дыхания.

Потом он в промежутках между жеванием и глотанием стал говорить: «Я не могу дышать носом, мне мало воздуха». Он повторял это снова и снова, а они не обращали внимания. Пока он вдруг не повалился со стула. Марен стащила с его головы капюшон, сорвала клейкую ленту со рта, и он опять задышал. Все были без масок, и только Марен не растерялась и вовремя натянула ему капюшон, прежде чем он пришел в себя.

С этого дня они перестали заклеивать ему рот, и он начал разговаривать. Он говорил с ними о политике, а так как они не вступали с ним в дискуссию, он сам высказывал их точку зрения. Он рассказывал им о себе. Начинал он так: «По вашему мнению, я…» — а затем говорил: «в действительности же…» — и с этими словами переходил к сути дела. Так он рассказал о военном времени, о своей карьере в области экономики, о своих контактах с политикой.[48] Он никогда не говорил дольше пятнадцати-двадцати минут. Он действовал умело; он хотел заронить в них зерно, которое затем даст всходы и вынудит их взглянуть на него не как на типичного представителя капитализма или системы, которого можно убить, а как на живого человека. Затем он начал рассказывать о жене и детях. «Я не смог развестись с женой, хотя наша совместная жизнь стала очень несчастной. Когда она неожиданно умерла, я думал, что и сам умер для любви и счастья. Но затем я познакомился с моей теперешней женой и еще раз влюбился, сперва в нее, а потом в нашу дочь. Я не хотел снова заводить детей и даже, когда она родилась, не очень обрадовался. Но потом… Я влюбился в это маленькое личико, когда она на меня посмотрела, в пухленькие ручки и ножки, в кругленький животик. Я влюбился в младенца так, как влюбляются в женщину. Не правда ли, странно?»
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21

Схожі:

1. 0 — создание файла icon1. 0 — создание файла
Андрей Парабеллум Николай Сергеевич Мрочковский 25-й час. Руководство по управлению временем
1. 0 — создание файла icon1. 0 создание файла
Свагито Либермайстер Корни любви. Семейные расстановки от зависимости к свободе. Практическое руководство
1. 0 — создание файла icon1. 0 — создание файла
Особый раздел автор посвятил умению оказывать первую помощь. Книга снабжена пояснительными рисунками
1. 0 — создание файла iconV 0 — создание файла
Юлия Борисовна Гиппенрейтер 55e16c7f-2a82-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 у нас разные характеры… Как быть?
1. 0 — создание файла iconV 0 – создание файла
РобертДилтс9184b648-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7ДжудитДелозье9dbfc15f-2a93-102a-9ac3-800cba805322нлп-2: поколение Next
1. 0 — создание файла icon1. 0 — создание файла
...
1. 0 — создание файла icon1. 0 — создание файла
Это сага о великой любви Клэр Рэндолл и Джейми Фрэзера — любви, которой не страшны пространство и время
1. 0 — создание файла iconV 0 — создание файла advent V 2 — доп вычитка — (Alexey)
Бумаги задерживаются. Двери кабинетов запираются. Чиновники, от которых зависит — жить или умереть осужденному, беззаботно уезжают...
1. 0 — создание файла icon1. 1 — создание fb2-файла: Peter Blood, 2005 2 — генеральная уборка,...
Кристофер Прист — молодой английский писатель-фантаст, впервые издающийся на русском языке
1. 0 — создание файла icon1. 0 — создание файла
У бывших студентов появляется надежда, что справедливость наконец-то восторжествует и мрачное пятно с их прошлого будет стерто. Однако...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Школьные материалы


База даних захищена авторським правом © 2013
звернутися до адміністрації
mir.zavantag.com
Головна сторінка